Главнокомандующий всегда был советским

Четырнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года СССР и семь восточноевропейских государств подписали Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи.

Пятая статья выглядела симметрично: стороны создают Объединённое командование вооружёнными силами, выделенными по соглашению государств.

Первым главнокомандующим стал маршал Советского Союза Иван Конев.

После него должность занимали Андрей Гречко, Иван Якубовский, Виктор Куликов и Пётр Лушев.

За тридцать шесть лет вершина общей военной системы ни разу не перешла поляку, чехословаку, немцу, венгру, болгарину или румыну.

Национальные армии не исчезли. Но стратегическое командование было советским.

Именно так военная обязанность центра превращалась в право определять общий замысел войны.

Равенство и вершина

Государства сохраняли министров обороны, генеральные штабы, офицерские корпуса, мобилизацию и повседневное управление.

Национальные контингенты передавались Объединённому командованию не автоматически, а по согласованию. Польский министр не получал из Москвы приказ на каждое передвижение батальона.

Одновременно штаб Объединённых вооружённых сил находился в Москве, главнокомандующий и начальник штаба были советскими военачальниками, а министры обороны союзных стран считались заместителями главнокомандующего.

Участие партнёров существовало. Монополия на вершину сохранялась.

Такой порядок отражал распределение силы.

СССР имел крупнейшую армию, ядерное оружие, основные соединения в Центральной Европе и ответственность за весь западный театр.

Но военная рациональность центра не отменяла вопроса союзника: где координация заканчивается и начинается передача национального суверенитета?

Возражение Джевецкого

Секретный статут Объединённого командования, утверждённый в сентябре, конкретизировал полномочия главнокомандующего.

Он отвечал за согласование боевой подготовки, оперативных планов, дислокации выделенных сил и взаимодействие национальных штабов.

Уже в пятьдесят шестом польский генерал Ян Джевецкий возражал: полномочия советского главнокомандующего противоречат независимости участников договора.

Польские требования реформы показывают, что асимметрию видели не только аналитики НАТО. Её ощущали внутри собственного командного механизма.

Москва стремилась получить единый план и гарантированное исполнение. Национальные штабы хотели сохранить право государства решать, когда и как применяется его армия.

Весь последующий институциональный рост Варшавского договора был попыткой совместить эти две несовпадающие рациональности.

Мир и война

В мирное время армия оставалась национальным государственным институтом.

Польские власти сами вводили военное положение в восемьдесят первом. Куликов, несмотря на должность главнокомандующего, не мог самостоятельно приказать Польской народной армии действовать против «Солидарности».

Политбюро СССР отдельно решало, вводить ли советские войска.

В общей европейской войне конструкция менялась.

Основные армии союзников должны были входить во фронты и выполнять единый оперативный замысел.

Фронт — не дипломатический комитет, а объединение армий под одним командованием. Его задачи связывались с высшим командованием театра и советским Генеральным штабом.

Советский Генштаб не должен был командовать каждым польским полком напрямую. Национальные уровни сохранялись.

Но цель, направление удара, взаимодействие и применение основных сил определялись системой с советской стратегической вершиной.

Места, но не вершина

В марте шестьдесят девятого Политический консультативный комитет утвердил новый статут и создал Комитет министров обороны.

Появились Военный совет и более постоянное участие представителей национальных армий.

Институционально система стала многонациональнее.

Однако статут регулировал прежде всего мирное время и почти не раскрывал механизм высшего управления в большой войне. Самая важная стадия оставалась в советском оперативном планировании.

К концу семидесятых эту лакуну начали закрывать статутом военного времени.

Выделенные силы переходили под объединённое высшее командование и включались во фронтовые и театровые структуры, где решающая роль принадлежала советскому командованию.

То, что десятилетиями существовало в планах, получало формальное оформление.

Сопротивление

Румыния последовательно ограничивала участие в общей военной вертикали, не допускала советских войск на свою территорию и оспаривала проект статута военного времени.

Польский Генштаб также спорил о границе союзного управления. Национальные государства не были пустыми административными единицами.

Не каждая часть автоматически передавалась внешнему штабу. Силы для внутренних задач, мобилизационные органы и часть резервов сохраняли национальное подчинение.

Правительства могли не соглашаться с операцией: Румыния не участвовала во вторжении в Чехословакию.

Но способность спорить не делала систему равноправной.

Главнокомандующий оставался советским, общее стратегическое планирование концентрировалось в Москве, а советские группировки находились на территориях нескольких участников.

Суверенитет союзника был действительным ниже уровня общего военного замысла.

Зачем принимали

Варшавский договор нельзя объяснить только принуждением.

Для Восточной Европы он означал советскую ядерную и обычную защиту, стандартизацию вооружений, обучение кадров, поставки техники и включение в огромную военную систему.

В случае войны основные затраты первого удара и стратегического ответа принимал на себя СССР.

Для Москвы союз давал глубину обороны, армии партнёров, аэродромы, связь и возможность встретить вероятного противника далеко западнее собственной государственной границы.

После двух германских вторжений за одно поколение этот пояс имел не символический, а экзистенциальный смысл.

Именно поэтому советская монополия на командование была не мелким тщеславием маршалов.

СССР считал, что несёт главную ответственность и потому должен владеть главной военной функцией. Союзники принимали защиту и постоянно торговались о цене в виде ограничения собственного решения.

Ни картон, ни оккупация

Варшавский договор имел реальные армии, планы, системы ПВО, учения, связь и промышленную кооперацию. Бумажной декорацией советской оккупации он не был.

Но его коллективные органы не отменяли структурного факта: крупнейшее государство обладало постоянной монополией на высшее командование.

Точная формула выглядит так.

Национальный флаг, национальный офицерский корпус и национальное повседневное управление — при общем плане войны, подготовленном под советским руководством.

В мирном внутреннем кризисе политическое решение оставалось за государством и высшими партийными центрами. В войне основные силы включались в единую вертикаль.

Эта двойственность объясняет и устойчивость, и конфликтность союза.

Партнёры были достаточно самостоятельны, чтобы защищать свои интересы, и недостаточно равноправны, чтобы определять стратегическую вершину.

Оболочка

К восемьдесят девятому году военная машина ещё существовала.

Советские войска стояли в ГДР, Польше, Чехословакии и Венгрии. Главнокомандующий сохранял аппарат, планы и соединения. Технической невозможности применить силу не было.

Но военный механизм никогда не создавал политического решения сам.

В Берлине, Будапеште и Праге приказ приходил сверху. В Польше восемьдесят первого Политбюро отказалось от интервенции.

Через восемь лет руководство СССР откажется уже от самой обязанности спасать союзные режимы.

С этого момента советская вершина командования станет оболочкой без прежней политической функции.

Пять маршалов за тридцать шесть лет распоряжались общим планом войны — и ни один из них не решал, будет ли война. Что тогда означала эта должность: реальную власть над коалицией или обязанность быть готовым к приказу, который придёт из другого кабинета?

Десятый материал сезона «Общий двор», всего 12.

В следующий раз — восемьдесят девятый год: как Москва последовательно отказалась применять существующую военную силу и почему свобода выбора союзников ещё не была стратегией безопасности СССР.

---