Четыреста тысяч по газете, тридцать пять по счёту

Двадцать пятого марта тысяча девятьсот двадцать шестого года в одном из парижских кафе встретились десять таксистов и основали Союз русских шофёров.

Через месяц в нём было около двухсот членов, казна и секция записи. На следующий год появились библиотека и клуб.

Союз выпускал журнал «За рулём», где печатали рассказы русских писателей. Среди них Гайто Иванович Газданов, сам проработавший за парижской баранкой больше двадцати лет и написавший об этом роман «Ночные дороги».

Про этих людей сложился самый живучий образ первой волны.

Профессия, которой не было в двадцатом

Послевоенная Франция нуждалась в рабочей силе. Русские шли на автомобильные заводы Рено, на шахты Лотарингии, на текстильные предприятия под Лиллем, на фермы Прованса.

Их ценили за профессионализм, а платили за тяжёлый труд зачастую меньше, чем местным. Поэтому ремесло таксиста и стало популярным: больше свободы и больше денег.

За двадцатые и тридцатые в Париже официально зарегистрировано около четырёх тысяч русских шофёров.

Четыре тысячи. Не сорок и не четыреста.

Стереотип известен: таксист-белоэмигрант, бывший офицер, а в чьём-то воображении граф или князь, развлекающий клиента рассказами о борьбе с красными.

Катрин Гусефф, автор социальной истории русской эмиграции во Франции, показывает: русский таксист не миф, но в большинстве своём шофёры вовсе не были князьями и графами.

При этом образ вырос не на пустом месте. Русских организаций в Париже насчитывалось более трёхсот — союзы инженеров, писателей, академические группы.

На их собраниях шофёры такси снова становились полковниками. Утром баранка, вечером собрание, где к человеку обращаются по чину.

Образ сжал две половины и оставил ту, что эффектнее.

Гусефф — внучка русских беженцев. Она выросла на этих легендах и разбирает их по архивам Франции, России и Соединённых Штатов, по анкетным опросам и документам эмигрантских организаций.

Разоблачение чужого мифа стоит дёшево, своего — дорого.

Четыреста тысяч по газете

В двадцать четвёртом году газета «Руль» напечатала доклад о русском Париже журналиста Леонида Николаевича Неманова. По его данным, к первому октября двадцать четвёртого во Франции зарегистрировано четыреста тысяч русских, из них сто двадцать три тысячи в Париже.

По данным, на которые опираются современные исследователи, в Париже к двадцать шестому году было около тридцати пяти тысяч русских, к тридцатому — около сорока трёх.

Сто двадцать три тысячи против тридцати пяти. Разница в три с половиной раза при разрыве в два года.

Историографический разбор формулирует итог прямо: явно завышенные цифры из официальных отчётов международных организаций и эмигрантской литературы и сегодня продолжают встречаться на страницах исследований.

Не в публицистике. В исследованиях.

В том же докладе есть строка, объясняющая больше, чем обе спорные цифры вместе: к первому октября двадцать четвёртого подано тридцать восемь тысяч прошений о натурализации. За четыре года после Крыма.

Вот куда девалась волна. Не обратно, не в могилу и не во второй исход — в гражданство страны пребывания.

Человек, получивший французское гражданство, исчезает из отчётов и никуда не девается в жизни.

Куда делись четыреста тысяч

Ряд Струве приводился в первом материале: от восьмисот шестидесяти трёх тысяч в двадцать втором году до четырёхсот пятидесяти в тридцать седьмом. Убыль за пятнадцать лет — четыреста тринадцать тысяч.

Но четыреста тринадцать тысяч — разность двух чисел, а разность не является событием.

Её нельзя назвать ни отъездом, ни гибелью, ни возвращением. Она складывается из натурализаций, из смертей — волна двадцатого года не была молодой, — из тех самых ста восьмидесяти одной тысячи вернувшихся, из перемены методики счёта и из того, что человек просто переставал заявлять о себе как о беженце.

Ещё один ряд я не привожу. В литературе ходит погодовая численность русской колонии в Германии: шестьсот тысяч, четыреста, пятьсот, двести пятьдесят, сто пятьдесят, пятьдесят.

Ряд идёт вниз, вниз — и вдруг вверх на сто тысяч.

Либо в промежутке было массовое прибытие, о котором надо говорить отдельно, либо считали разными способами и свели в одну строку. Он выглядит как данные, а является склейкой.

Двенадцатое сентября сорок первого

Теперь то, ради чего писалась вся часть.

Двенадцатого сентября сорок первого года генерал-майор Михаил Фёдорович Скородумов отдал приказ о формировании Отдельного Русского корпуса с согласия немецкого полковника Кевиша.

Через два дня Скородумова арестовали: он пытался добиться автономности формирования от германского командования.

Формирование продолжил генерал-лейтенант Борис Александрович Штейфон — двадцать лет назад начальник штаба Первого армейского корпуса в Галлиполи.

Осенью сорок третьего в корпусе состояли пять тысяч девятьсот шестьдесят человек, из них три тысячи семьсот пятьдесят восемь до сорок первого жили в Королевстве Югославия.

На двенадцатое сентября сорок четвёртого — одиннадцать тысяч сто девяносто семь: пять тысяч шестьдесят семь из Румынии, три тысячи сто девяносто восемь из Сербии, тысяча девятьсот шестьдесят один из Болгарии, триста четырнадцать бывших советских военнопленных.

Всего через корпус прошло семнадцать тысяч девяносто человек, из них около одиннадцати с половиной тысяч эмигрантов. Это самое многочисленное белоэмигрантское формирование на службе вермахта.

По оценке историка Маркедонова, через казачьи части на стороне противника с октября сорок первого по апрель сорок пятого прошло около восьмидесяти тысяч человек. Но это уже не только эмигранты: значительную часть составляли ушедшие с немцами жители Дона, Кубани и Терека.

Под командованием Штейфона корпус воевал с югославскими партизанами Иосипа Броз Тито. Штейфон при этом не допускал переброски корпуса на Восточный фронт.

А в конце сорок четвёртого, когда регулярные войска Красной армии вступили на Балканы, корпус воевал и с ними.

Три факта подряд, и ни один не отменяет двух других. Что он при этом думал, я не знаю: документа нет.

Другая сторона

Антон Иванович Деникин под давлением гестапо демонстративно отказался сотрудничать с Германией и поддержать Власова.

Атаман Войска Донского генерал от кавалерии Пётр Харитонович Попов резко отказался формировать казачьи части против Красной армии и был арестован гестапо.

Генерал-лейтенант Павел Алексеевич Кусонский арестован гестапо и скончался от пыток осенью сорок первого. Тот самый Кусонский, который в двадцать первом в Галлиполи вместе с Кутеповым и Шатиловым держал дисциплину в лагере.

В той же группе — Маклаков, Сукин, командующий флотом Врангеля адмирал Кедров.

Само слово, которым назовут всё французское сопротивление, придумали Борис Вильде и Анатолий Левицкий из Группы Музея Человека. Пятнадцатого декабря сорокового года они выпустили нелегальную газету «Résistance».

Вера Оболенская казнена на гильотине в Берлине в сорок четвёртом, посмертно награждена орденом Отечественной войны первой степени и французским Военным крестом.

Монахиня Мария, в миру Скобцова, казнена в газовой камере Равенсбрюка тридцатого марта сорок пятого.

Про мать Марию рассказывают, что перед казнью она обменялась одеждой с арестантским номером с советской девушкой из группы смертников.

Русская эмигрантка, ушедшая от советской власти, идёт в камеру вместо советской девушки. Точнее этот сезон не сформулировать.

Документальных подтверждений нет. Есть свидетельство.

Оставляю установленное и не добавляю к нему непроверенного, каким бы точным оно ни казалось.

Два процента

Про русских в Сопротивлении встречается число тридцать тысяч. Оно сводит в одну строку эмигрантов первой волны и бежавших советских военнопленных — разных людей с разными биографиями и правовым положением.

Разделить их по имеющимся источникам я не смогла.

Поэтому по одну сторону у меня счёт: семнадцать тысяч девяносто прошедших через корпус, около одиннадцати с половиной тысяч эмигрантов. По другую — имена.

Это неравенство инструмента, а не величин. У коллаборационистского формирования была штатная ведомость, и его можно сосчитать. У действовавших поодиночке ведомости не было. Из того, что одну сторону сосчитали, а другую нет, о размерах не следует ничего.

Одиннадцать с половиной тысяч против волны в четыреста пятьдесят — шестьсот тридцать тысяч. Порядка двух процентов. Не предатели скопом и не герои скопом.

Последний вопрос

В двадцать первом в галлиполийском лагере стояли рядом начальник штаба Штейфон и Кусонский из окружения главнокомандующего. Один паёк, один призыв нести камни на кладбище, одни ходатайства об отправке пайка голодающим в Россию.

Осенью сорок первого Кусонский умер от пыток.

Тридцатого апреля сорок пятого Штейфон, накануне сделавший смотр частям корпуса и отстоявший всенощную, умер от сердечного приступа в загребской гостинице, где размещался штаб. Это было Вербное воскресенье.

В двадцать первом между ними не было видно никакой разницы — ни по чину, ни по прошлому. Значит, разница возникла позже, где-то между Галлиполи и сорок первым.

Так что же с человеком делают двадцать лет чужой страны, если из одного лагеря выходят два таких ответа?

Четвёртый материал сезона «Они уехали», всего 10.

В следующий раз — приглашение на конференцию в Шпиталь, которой не было, и поимённая проверка, которую провели для одних и не провели для других.

---