Сто восемьдесят одна тысяча вернулась. В Харбине за паспорт платили должностью

Третьего ноября тысяча девятьсот двадцать первого года вышел декрет об амнистии лицам, участвовавшим в качестве рядовых солдат в белогвардейских организациях.

Через восемь дней в Севастополь сойдёт с итальянского парохода человек, на которого этот декрет не распространялся.

Оба сюжета — про одну дверь. Оба нужны целиком, иначе получится не разбор, а агитация.

Что разрешал декрет

Амнистия была адресная, с изъятиями, прописанными прямо. Ей не подлежали офицеры, юнкера, жандармы, чины кадетских отрядов, военные чиновники белых армий — весь слой, о котором шла речь в прошлом материале.

Дверь открыли для рядовых и казаков.

Позже её расширяли: постановлением ВЦИК от девятого июня двадцать четвёртого года — на рядовых белых армий Дальнего Востока, Монголии и Западного Китая.

Для не подпадавших циркуляр НКВД от восьмого мая двадцать третьего предусмотрел ходатайственный порядок восстановления в гражданстве. По прошению и по решению. Не по праву.

Сколько прошло

В двадцать первом году вернулись сто двадцать одна тысяча триста сорок три человека. За двадцать первый — тридцать первый годы — сто восемьдесят одна тысяча четыреста тридцать два, две трети в первые два года.

Из Крыма вывезли сто сорок пять тысяч. Вернулось за десятилетие сто восемьдесят одна. Вернувшихся больше, чем эвакуированных.

Началось это до декрета. К февралю двадцать первого реэмигрантов из Константинополя набралось пять тысяч, в марте добавилось шесть с половиной тысяч казаков.

Одиннадцать с половиной тысяч развернулись обратно за три месяца — когда никакого документа, обещавшего им хоть что-нибудь, ещё не существовало.

Человек, которому амнистия не полагалась

Одиннадцатого ноября двадцать первого года в Севастополе сошёл генерал-лейтенант Яков Александрович Слащёв — тот, кого Булгаков сделает Хлудовым.

Возвращение организовал завербованный Чрезвычайной комиссией бывший матрос Фёдор Баткин: он тайно посадил Слащёва с семьёй и группой офицеров на итальянский пароход «Жан».

Из Севастополя в Москву Слащёв выехал в личном вагоне Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Амнистия на него не распространялась: генерал-лейтенант. Его вернули отдельным решением и на отдельных условиях — обещаны прощение и работа по специальности.

Охранную грамоту он просил и получил отказ. И сам согласился, что от мстителя никакая бумага не спасёт.

Двадцать третьего ноября «Известия» напечатали его обращение к тем, с кем он уходил: вернуться и подчиниться советской власти, иначе они окажутся наёмниками против собственного народа.

С июня двадцать второго Слащёв — преподаватель тактики в школе комсостава «Выстрел», с двадцать четвёртого — главный руководитель преподавания тактики в Высшей тактическо-стрелковой школе.

Он учил тактике тех, против кого воевал.

Одиннадцатого января двадцать девятого года Слащёв не явился на занятия. Его застрелил в собственной квартире Лазарь Коленберг, мстивший, по его показаниям, за расстрелянного брата. Стрелявшего признали душевнобольным.

В популярных изложениях в списке пассажиров «Жана» стоят генералы Секретев и Гравицкий — те самые, о которых пойдёт речь дальше.

Деталь удобная: она замкнула бы сюжет одним движением. Но по данным французской контрразведки, установившей состав уехавших, со Слащёвым были генерал-майор Мильковский, полковники Гильбих и Мезерницкий, жена и её брат.

Секретева и Гравицкого в этом перечне нет. Я его не расширяю.

Двадцать девятое октября двадцать второго

Через год после обращения Слащёва появилось коллективное.

Генералы Александр Степанович Секретев, Юрий Константинович Гравицкий, Иван Леонтьевич Клочков, Евгений Иванович Зеленин и другие опубликовали заявление «К войскам белых армий» о готовности перейти на службу в Красную армию.

Четвёртого февраля двадцать третьего вышло новое воззвание с тем же названием.

Гравицкий знаком по прошлому материалу: начальник Марковской дивизии, георгиевский кавалер, отстранённый в Галлиполи от командования полком пятого июня двадцать первого.

Из галлиполийского лагеря он вышел в возвращенцы.

Здесь я обязана привести довод против собственного тезиса. Волков указывает: подавляющее большинство возвращенцев было и ранее известно левыми, как правило эсеровскими взглядами, и они же были наименее непримиримыми.

Значит, сто восемьдесят одна тысяча — не случайная выборка из волны. Дверь была не для всех, и прошли в неё не все, кто мог. Прошли те, для кого расстояние оказалось короче.

Что было дальше

Четырнадцатого августа тридцатого года арестованы генералы-возвращенцы Секретев, Савватеев, Бобрышев, Николаев, Зеленин. Тридцатого августа — Гравицкий.

Обвинение: подготовка вооружённого восстания и шпионаж. Шла чистка армии от бывших военспецов, известная как дело «Весна».

Третьего апреля тридцать первого года Коллегия ОГПУ приговорила Гравицкого к расстрелу. Восьмого апреля приговор привели в исполнение на Ваганьковском кладбище.

В расстрельных списках — Секретев, командир Четвёртого Донского корпуса; Николаев, начальник Десятой Донской дивизии; Бобрышев, командир пластунов; Редько, командовавший Тобольской группой войск; Зеленин, комбриг Шестой пехотной; полковники Житкевич и Макуха.

Фамилии под воззванием двадцать второго года и в расстрельном списке тридцать первого повторяются.

Гравицкий реабилитирован шестнадцатого января восемьдесят девятого. Между воззванием и Ваганьковским кладбищем — восемь с половиной лет, между расстрелом и реабилитацией — пятьдесят восемь.

Встречается утверждение, что Союз возвращения на Родину создали агенты Государственного политического управления. Оно ходит без ссылки на документ и объясняет всё разом. Я его не использую.

Что стало с основной массой вернувшихся, я не установила. Сводного подсчёта по ста восьмидесяти одной тысяче нет ни в одну, ни в другую сторону. Это самая большая незакрытая величина первой части.

Москва и Харбин

Теперь про цену. Здесь ставится ось всего сезона.

Двадцать восьмого октября двадцать первого года Совнарком принял декрет о лишении прав гражданства некоторых категорий лиц, находящихся за границей. Пятнадцатого декабря ВЦИК и Совнарком продлили срок оформления до первого июня двадцать второго.

Опубликовано: Собрание узаконений РСФСР за двадцать второй год, номер первый, статья одиннадцатая.

Теперь другой конец света.

Русский Харбин вырос при Китайско-Восточной железной дороге. Русские жили там задолго до Гражданской войны — как служащие русского предприятия на арендованной территории.

В двадцать четвёртом году в Пекине заключили соглашение о правовом статусе дороги: работать на ней могли только советские и китайские граждане. Не «желательно» — только.

Большинство харбинцев приняли советское гражданство, чтобы не потерять работу. Остальные брали китайское подданство либо ежегодно обновляемый вид на жительство в Особом районе восточных провинций.

В Москве в декабре двадцать первого выбор остаться за границей оплачивался юридическим исчезновением. В Харбине в двадцать четвёртом выбор не брать советский паспорт оплачивался увольнением.

Одна власть. Разница в два с половиной года. Цена — от полного изъятия статуса до потери должности.

Гражданство перестало быть свойством человека и стало инструментом. Величиной, которую выдают и отбирают по обстоятельствам.

Причём в Харбине инструмент работал в обратную сторону. Не выталкивал, а притягивал: тысячи людей стали советскими гражданами по служебной необходимости, без единого политического заявления.

Тридцать седьмой

В тридцать пятом Советский Союз продал Китайско-Восточную железную дорогу. После продажи несколько десятков тысяч русских харбинцев — уже граждан СССР — переехали в Союз.

Точной цифры не называю: в изложениях ходят разные округления, подсчёта нет ни под одним.

Двадцатого сентября тридцать седьмого года нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов подписал оперативный приказ номер ноль ноль пятьсот девяносто три.

Он начинается словами «Аресту подлежат все харбинцы». Дальше — тринадцать уточняющих пунктов.

Пункт «б» перечисляет бывших белых и реэмигрантов — как эмигрировавших в годы Гражданской войны, так и военнослужащих разных белых формирований.

В преамбуле сказано, что органами учтено до двадцати пяти тысяч так называемых харбинцев — бывших служащих дороги и реэмигрантов из Маньчжоу-Го, осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности.

Операцию предписано начать первого октября и закончить к двадцать пятому декабря, докладывать телеграфом каждые пять дней.

Приказ приводит и обоснование. Выехавшие харбинцы в подавляющем большинстве состоят из бывших белых офицеров, полицейских и жандармов и являются агентурой японской разведки; доказательством служат следственные материалы; за последний год репрессировано до четырёх с половиной тысяч.

Насколько это соответствовало действительности — вопрос к следственным делам, а не к тексту приказа. Такой работы я не проводила.

По самому документу устанавливается другое: устройство определения. Под категорию подпадали не только реэмигранты тридцать пятого года, но и бывшие служащие дороги, и возвращенцы более ранних лет.

Наталья Николаевна Аблажей отмечает: репрессиям подверглись все, кто когда-то был в Китае. На долю харбинцев пришлось около четырнадцати процентов осуждённых по так называемым национальным линиям.

Советский паспорт, взятый в двадцать четвёртом по условию соглашения, заключённого самой же Москвой, через тринадцать лет стал строкой в учётной карточке.

Причинной стрелки между пекинским соглашением и приказом я не рисую: ничто в известных мне документах её не позволяет.

Утверждаю доказуемое. Когда статус превращён в инструмент, он остаётся инструментом и потом — в других руках и для других задач.

Последний вопрос

Слащёв, звавший вернуться, получил кафедру и восемь лет жизни. Гравицкий, подписавший воззвание, получил девять лет и Ваганьковское кладбище.

Русский путеец, подписавший в Харбине заявление на паспорт, не сделал ничего, кроме сохранения работы, — и получил строку в учётной карточке тринадцать лет спустя.

Три цены за три разных действия. Ни одну нельзя было знать заранее.

Можно ли вообще говорить о выборе там, где цену назначают задним числом? Третий материал сезона «Они уехали», всего 10.

В следующий раз — русский Париж: четыре тысячи шофёров, четыреста тысяч по газете и тридцать пять тысяч по счёту исследователей.

---