Три женщины, три ответа одному закону

Десятого июля тысяча восемьсот девяносто восьмого года в церкви села Шушенского Минусинского уезда обвенчались двое административно-ссыльных.

Ни один из них не был верующим.

Венчание было условием, на котором Департамент полиции разрешил ей приехать к нему в Сибирь.

Закон, который был один на всех

В Российской империи не существовало гражданской регистрации брака. Никакой. Брак заключался в церкви, мечети, синагоге или молитвенном доме, и единственным документом о нём была запись в метрической книге, которую вело духовенство соответствующего исповедания.

Масштаб задачи, которую этот порядок решал, виден по переписи тысяча восемьсот девяносто седьмого года: сто двадцать пять миллионов подданных, из них православных около семидесяти процентов, мусульман одиннадцать, иудеев четыре и две десятых — примерно пять миллионов двести тысяч человек, почти все в пределах черты оседлости.

Отсюда следовало простое и жёсткое устройство: юридический статус семьи выдавала религиозная община.

Статья восемьдесят пятая десятого тома Свода законов запрещала браки православных христиан с нехристианами. Не ограничивала, не обставляла условиями — запрещала. Для подданного империи это означало, что православный и иудейка не могли вступить в брак ни при каких обстоятельствах, кроме одного: если она примет крещение.

Обойти это было нельзя. Загс, в который можно было бы пойти вдвоём, не существовал как учреждение.

Поэтому у женщины поколения, о котором пойдёт весь этот сезон, было ровно три выхода. Пройти обряд, в который не веришь. Сменить веру. Или отказаться и жить без юридического статуса.

Все три были использованы. Я разберу их по порядку — и начну с той, где никакой смены веры не требовалось вовсе.

Первый ответ: обряд против убеждений

Надежда Крупская была арестована в девяносто шестом году по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Местом ссылки ей определили Уфимскую губернию.

Она подала прошение о переводе в Шушенское, где отбывал срок Владимир Ульянов. Департамент полиции ответил условием: законных оснований находиться рядом у неё нет, если они не состоят в браке.

Оба были неверующими. Оба подчинились.

Здесь надо сразу снять расхожее упрощение, иначе оно будет мешать весь сезон. Неверие — не то же самое, что вражда к церкви, и позиция Ульянова по этому вопросу изложена им самим.

Она адресована не церкви, а государству: полное отделение церкви от государства, никакой государственной религии, никаких казённых денег на исповедание, полная свобода для каждого исповедовать любую религию или не признавать никакой.

А в статье девятого года в «Пролетарии» он формулирует и второе, прямо противоположное тому, что ему обычно приписывают: рабочих, сохраняющих веру в бога, партия должна не просто допускать, а особо привлекать, и она безусловно против малейшего оскорбления их религиозных убеждений. Выдвигать религиозный вопрос на первый план он считал ошибкой, потому что это раскалывает рабочих по признаку, который для него не был главным.

О том, что он думал о церкви в девяносто восьмом году, документа у меня нет вообще. Поэтому скажу только то, что установлено: он не был верующим, венчание не имело для него религиозного смысла, и он обвенчался, потому что иначе она уезжала в Уфу.

Обряд совершил священник Иоанн Орестов. В приходской метрической книге церкви Петра и Павла села Шушенского стоит запись: административно-ссыльные Ульянов и Крупская, оба православные, венчаны первым браком.

Это не эпизод из личной жизни. Это документ о том, как устроено государство.

Ей двадцать девять лет, ему двадцать восемь. Она приговорена к трём годам ссылки, он отбывает три года в Минусинском уезде — до окончания срока ему остаётся полтора года.

Двое неверующих русских людей одного вероисповедания, между которыми не было ни одного религиозного или сословного препятствия, не могли жить вместе иначе, чем через таинство. Не потому, что кто-то их к этому принуждал по мотивам веры, а потому, что другой юридической формы у страны не было.

Запомните эту запись. Дальше она понадобится дважды.

Второй ответ: перемена имени

Голда Давидовна Горбман родилась в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году в селе Мардаровка под Одессой. По метрике — Гитля. Отец, Давид Лейбович Горбман, был маклером и комиссионером и умер в десятом году от астмы.

С девяносто седьмого по девятьсот второй она училась в одесском профессиональном училище имени Сегал. В семнадцать лет вступила в партию социалистов-революционеров.

Обратите внимание на порядок: партия появилась в её биографии раньше, чем мужчина. За революционную работу её выслали в Архангельскую губернию, и туда она приехала не чьей-то невестой, а поднадзорной со своим делом.

Там она познакомилась с Климентом Ворошиловым.

Брак был возможен на одном условии — венчании. Она приняла православное крещение и стала Екатериной Давидовной.

Здесь я обязана остановиться и назвать то, чего не знаю.

Точные обстоятельства крещения источники передают по-разному. Одна линия помещает его в архангельскую ссылку. Другая — в Ныроб Пермской губернии и датирует девятьсот девятым годом. При этом пермский адрес в её биографии действительно есть, но относится к более поздней ссылке двенадцатого — тринадцатого годов, которую она отбывала уже вместе с мужем.

Похоже на смещение записи между двумя ссылками. Метрической книги о крещении я не видела. Поэтому ни точной даты, ни точного места я утверждать не стану, а сам факт крещения от этого не зависит: он подтверждается независимо.

И ещё одно, о чём принято рассказывать в этом месте.

В биографической литературе приводится рассказ, что после её крещения родители вычеркнули дочь из жизни, а раввин в Мардаровке предал её проклятию и поставил на кладбище могилу «умершей». Источник этого сюжета — мемуарно-компилятивный. Независимого подтверждения ему я не нашла и усиливать его до факта не буду.

Но и вычёркивать не стану, потому что он показывает, чем измерялась цена. Не документом. Отношениями с людьми, среди которых человек вырос.

Третий ответ: не переходить

Мария Львовна Маркус родилась в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году. Работала в шляпном магазине — сначала на подхвате, потом продавцом. К девятьсот девятому служила кассиршей-конторщицей в редакции владикавказской газеты «Терек».

В той же редакции работал корреспондент по фамилии Костриков. Псевдоним, под которым его будет знать страна, появится здесь же, в «Тереке», в двенадцатом году.

Она отказалась переходить в православие.

Значит, венчания быть не могло, а другого способа заключить брак закон не давал. Совместная жизнь началась около одиннадцатого года — без юридического статуса и без записи в чьей-либо метрической книге.

Дальше в источниках расхождение, и я его не закрою. Одни утверждают, что этот брак не был зарегистрирован никогда. Другие — что он был оформлен уже после революции. Первичного документа нет ни у той версии, ни у другой.

Версия существует; подтверждения ей я не нашла. Так и оставлю.

Твёрдо здесь другое: до семнадцатого года мужчина и женщина, прожившие вместе шесть лет, юридически были друг другу никем — и не по своей воле, а по статье восемьдесят пятой.

Теперь то, что работает против меня

Я построила материал на том, что барьер был общий, а не еврейский. И это верно юридически.

Но было бы нечестно на этом остановиться.

Для Крупской венчание было процедурой, через которую пришлось пройти ради перемены места ссылки. Она не теряла ничего: ни семьи, ни общины, ни имени. Через два часа после обряда она осталась ровно тем же человеком.

Для Горбман это была перемена имени, вероисповедной записи и, если верить рассказу о Мардаровке, отношений с родителями до конца их дней.

Один и тот же закон. Разная цена. Симметрии здесь нет, и я не буду делать вид, что она есть.

Смысл сопоставления не в том, что всем было одинаково тяжело. Он в том, что источником запрета была не советская власть, которой в девятьсот девятом году ещё не существовало, и не чья-то личная нетерпимость. Источником была конструкция государства, в котором семья выдавалась через приход.

И вопрос, который здесь обязательно задают

Про эту тему принято говорить намёками, поэтому я скажу прямо.

Читателю, дошедшему до этого места, естественно спросить: а не слишком ли много в первом ряду советского государства женщин из черты оседлости?

Отвечать на такой вопрос впечатлением нельзя. На него отвечают знаменателем.

По Всероссийской переписи членов РКП тысяча девятьсот двадцать второго года — а её пятый выпуск так и называется, «Национальный состав членов партии», и он издан в двадцать четвёртом — евреи составляли пять и две десятых процента членов партии. К двадцать седьмому году доля снизилась до четырёх и трети.

Пять процентов при доле в населении четыре и две десятых по переписи девяносто седьмого года. То есть превышение к населению — примерно на четверть, а не в разы.

Не большинство, не треть, не «повсюду».

Возражение здесь очевидное: среди делегатов съездов доля была выше — четырнадцать с половиной процента на одиннадцатом съезде в двадцать втором, одиннадцать и три десятых на двенадцатом в двадцать третьем. Возражение справедливое, и я его привожу сама. Но делегатский корпус — это несколько сотен человек, а перепись двадцать второго года считала около семисот тысяч членов партии. Спорить надо о том, какая из двух цифр что измеряет, а не подставлять удобную.

И вторая цифра, которую в этих разговорах не приводят никогда. Относительная партийность латышей была выше еврейской: членами РКП состояли семь и восемь десятых процента латышей. Первое место занимали не те, о ком спорят.

Из этого видна настоящая закономерность, и она не этническая. Активнее всего в партию шли меньшинства, чьи этнические территории после войны оказались за пределами советского государства. Люди без тыла позади.

Дальше работает социальная механика западных окраин: город, ремесло, торговля, раннее вовлечение девочек в наёмный труд, доступ к профессиональному училищу, секуляризация второго поколения, плотные подпольные сети в губернских центрах.

Проверяется это на самих героинях. Горбман окончила профессиональное училище в Одессе — пять лет, с девяносто седьмого по девятьсот второй. Маркус к двадцати четырём годам работала конторщицей в редакции. Карповская с тринадцати лет стояла у станка на табачной фабрике в Екатеринославе. Ни одна из трёх не сидела дома до замужества — все три зарабатывали.

Ни одного объяснения через происхождение как таковое здесь не требуется. И ни одного я не приведу.

Восемнадцатое декабря

Барьер простоял до конца семнадцатого года.

Восемнадцатого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года ВЦИК и Совнарком приняли декрет о гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния. Подлинник — машинописный текст с автографами Ленина и Свердлова — хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории, фонд второй, опись первая, дело четыре тысячи девятьсот восемьдесят девять.

Первая строка: республика впредь признаёт лишь гражданские браки.

Дальше — правила. Заявление в отдел записей браков при городской или волостной управе. Возрастные ограничения — восемнадцать лет для мужчин и шестнадцать для женщин, для Закавказья ниже. Перечень препятствий: близкое родство, состояние в другом браке, душевная болезнь.

Вероисповедания в этом перечне нет.

Через два дня, двадцатого декабря семнадцатого года, вышел второй декрет — о расторжении брака, передавший бракоразводные дела из духовных консисторий в местные суды.

И отдельным примечанием: церковный брак наряду с обязательным гражданским является частным делом вступающих в него.

За один документ исчезло сразу три вещи. Монополия прихода на семью. Запрет статьи восемьдесят пятой. И необходимость менять имя, чтобы получить право жить с человеком, которого выбрала.

Есть в этом декрете и шестая статья, о которой почти не помнят. Тем, кто уже состоял в браке, но не мог получить выписи — потому что прежние книги погибли или по иной причине, — разрешалось подать заявление о том, что они состоят в браке с такого-то времени.

То есть у пары вроде Кострикова и Маркус после семнадцатого года появилась процедура. Воспользовались ли они ею — я не знаю, и выше об этом сказала.

Но сама возможность появилась. Это и есть разница между двумя устройствами государства, и она измеряется не риторикой, а наличием или отсутствием окошка, в которое можно подать заявление.

Что дальше

Три женщины ответили на один закон тремя разными способами. Ни одна не выбирала между верностью себе и удобством: удобного варианта в этой конструкции не было ни у кого.

Все три к моменту выбора уже имели за плечами собственную биографию. Крупская — арест по делу «Союза борьбы» и приговор. Горбман — шесть лет в партии, и не в той, к которой примкнёт её муж. Маркус — восемь лет самостоятельного заработка, от подхвата в магазине до конторской должности в редакции.

И ни одна из них не выходила замуж за вождя.

Она вышла за административно-ссыльного, отбывающего три года в Минусинском уезде. Она — за поднадзорного слесаря из Луганска. Она — за газетного корреспондента с жалованьем, который ещё даже не был Кировым.

До Совнаркома оставалось девятнадцать лет. До наркомата по военным и морским делам — шестнадцать. До Ленинградского обкома — семнадцать.

Послезавтра я поставлю рядом две даты по каждой из девяти пар сезона: когда пара сложилась и когда мужчина получил должность, дающую право решать за страну.

Семь раз разрыв окажется огромным.

А два раза — нет, и об этих двух я скажу прежде, чем о семи.

Первый материал сезона «Вожди и их жёны», всего 12.

В следующий раз — одна операция, повторённая девять раз: взять пару, поставить рядом дату, когда она сложилась, и дату, когда мужчина получил должность.

---