Кто вернулся

В двадцать первом году в Ереван вернулся архитектор.

Потом художник. Потом композитор.

Города, в который они возвращались, почти не было.

Сначала — то, что против нас

Финал сезона я начну с того, что работает не в мою пользу. Иначе всё дальнейшее не будет стоить ничего.

В феврале двадцать первого года в Армении произошло вооружённое выступление против ревкома. Власть в Ереване на несколько недель перешла к Комитету спасения родины.

У выступления была почва.

Продовольственная развёрстка и репрессивная практика первого ревкома в стране, потерявшей за три года треть населения, были несоразмерны обстановке. Люди, пережившие геноцид, тиф, голод и войну, получили от новой власти реквизиции.

Выступление подавили.

Это я написала не для приличия. Это надо было написать, потому что сезон, доказывающий, что восстановление было благом, обязан предъявить случай, где восстанавливавшая сторона ошиблась.

Теперь — что произошло дальше

В апреле двадцать первого года руководство советской Армении возглавил Александр Мясникян.

Объявили амнистию участникам выступления.

Развёрстку в закавказских республиках заменили налогом — раньше, чем в РСФСР.

Политику скорректировали директивно, сверху, за два месяца.

Голод остановили. Начали репатриацию.

Сравните

Теперь положите это рядом с тем, что было в сезоне.

Британское командование не отменило январского назначения после Кайбаликенда — а донесение о том, что из семисот жителей осталось девяносто восемь, написала его собственная миссия.

Дашнакское правительство не пересмотрело ставку на Антанту после Севра — и подписало Александрополь.

Грузинское правительство не оставило Лорийскую зону по истечении девяноста дней — и получило Красный мост шестнадцатого февраля.

Ни одна из конструкций, действовавших на этом театре с восемнадцатого года, не обнаружила способности отменить собственное решение.

Вопрос не в том, кто не ошибался. Ошибались все.

Вопрос в том, кто оказался способен ошибку отменить.

Способность к самокоррекции — признак субъекта. Её отсутствие — признак исполняемой функции.

Кто вернулся

Александр Таманян — архитектор, автор генерального плана Еревана.

Мартирос Сарьян — художник.

Александр Спендиаров — композитор.

Город, которого не было

В третьем материале я писала, чем был Ереван в начале века: захолустный губернский город с небольшим армянским перевесом, без университета, без промышленности, без капитала. Настоящая армянская жизнь империи шла в Тифлисе и Баку, а исторический центр остался у турок и был уничтожен.

И вот в этот остаток приезжает архитектор и получает задание построить столицу.

Не расширить. Не благоустроить. Построить — на месте, где её не было.

Таманян положил на карту круговой бульвар, лучевые проспекты, площадь в центре, каскад к горе. Широкие улицы. Зелёные бульвары. Площади с фонтанами. Розовый туф, из которого город сложен весь, до последнего дома.

Памятники ставили не абстракциям, а людям: полководцам, учёным, поэтам, композиторам, тем, кто это всё сделал.

Народ, у которого за шесть лет до того не было ни центра, ни столицы, ни трети населения, получил город, спроектированный целиком, от первой линии до последнего фонтана.

Кто хочет посмотреть, как было

В пятнадцати минутах ходьбы от центра Еревана есть район Конд.

Его не тронули. Он стоит как стоял — кривые проулки, глухие стены, лестницы в никуда, дома друг на друге. Фавелы в пятнадцати минутах от проспекта.

Это и есть Ереван начала двадцатых. Тот самый город, в который приехал Таманян.

Сходите и сравните. Двух кварталов хватит, чтобы понять, о чём весь этот сезон.

Каскад

Отдельно про одну вещь из таманяновского плана, потому что она стоит на виду и объясняет больше любого текста.

Каскад — гигантская лестница от центра к горе — задуман был ещё в том, первоначальном плане начала века. Строили его десятилетиями, долго, с перерывами.

Он практически достроен. По нему поднимаются, на нём сидят, под ним музей и площадь со скульптурой.

Кроме последнего блока.

Там, наверху, стройка остановилась вместе с распадом Советского Союза. Котлован, вырытый под завершение, так котлованом и остался.

Тридцать с лишним лет.

Проект начали при одном государстве, вели при другом, и не закончили, потому что второго не стало. Верхняя ступень — ровно та точка, где кончилась страна, которая эту лестницу строила.

Лучшего памятника содержанию этого сезона я не знаю, и его никто специально не ставил. Он получился сам.

Как там сейчас

Скажу прямо, потому что иначе выйдет неправда, а неправды в этом сезоне я стараюсь не допускать.

Ереван прекрасен.

Он не приходит в запустение и не разрушается. Он хорошеет — на той самой старой основе. Появляются новые значимые здания, растут новые районы, город живёт и строится.

Таманяновский костяк работает через сто лет после того, как был начерчен. Это, вообще говоря, высшая оценка, какую может получить градостроитель.

Что действительно уходит

Уходят не дома. Уходят имена.

Улицы, названные в честь тех, кто этот город построил и защитил, переименовывают — под текущую политическую погоду.

И надо честно сказать: это не армянская особенность. Так делают по всему постсоветскому пространству, от Прибалтики до Средней Азии, и Ереван тут не первый и не худший.

Оттого не легче.

Скажу как есть, это моя позиция, и я её не прячу.

Когда у народа есть целый пантеон настоящих героев — созидателей, полководцев, строителей, поимённо известных и документально подтверждённых, — придумывать вместо них новых, абстрактных и удобных, незачем.

Разве что затем, чтобы забыть, кто на самом деле построил.

И о церкви

Ещё одна вещь, без которой картина неполна.

Про то, что для армян вера не совсем то же, что культ, я писала в третьем материале. Это часть истории народа: письменность, алфавит, книги, монастыри, четыре века без государства при живой церкви.

С этим считались все власти, какие тут были.

Католикосы в советской Армении жили как бы в собственном измерении. Их не трогали и с ними не спорили; они были безусловно уважаемы и почти не соприкасались с текущей политикой. Ни одна из сторон не пыталась поглотить другую — обе понимали, чем это кончится.

И одна деталь, которая говорит сама.

Нынешний глава Армянской апостольской церкви родился двадцать первого августа пятьдесят первого года в селе Воскеат Эчмиадзинского района Армянской ССР. В миру — Ктрич Григорьевич Нерсисян.

Он первый со времён Нерсеса Пятого, то есть с сороковых годов позапрошлого века, католикос — уроженец этой земли. Его предшественники родились в Бухаресте и в сирийском Кесабе. Диаспора, изгнание, чужие города.

А он родился дома.

Отец — Григор Нерсисян, вернулся с фронта с боевыми наградами, работал в колхозе. Мать — Хатун Микаэлян.

Двенадцатого марта двадцать второго года в Тифлисе учредили Федеративный Союз социалистических советских республик Закавказья. Тринадцатого декабря того же года первый Закавказский съезд Советов преобразовал его в ЗСФСР. Тридцатого декабря она вошла в состав СССР как одна из республик-учредителей.

Чем это стало к концу века

Одна строка, чтобы масштаб был виден.

Народ, у которого в двадцать первом году не было ни центра, ни столицы, ни трети населения, к концу советского периода имел академию наук, университеты, институты, обсерваторию на Арагаце, атомную станцию, машиностроение и электронику.

И население, выросшее с семисот восьмидесяти тысяч до трёх с лишним миллионов.

Это не апология и не пропаганда. Это перепись.

Счёт

С января восемнадцатого по март двадцать первого на территории трёх закавказских республик произошло не менее шести вооружённых конфликтов между ними и с внешними силами.

Разоружение эшелонов. Март и сентябрь в Баку. Армяно-грузинская война. Карабах и Зангезур. Черноморское побережье. Турецко-армянская война.

С марта двадцать второго по февраль восемьдесят восьмого — ни одного.

Шестьдесят шесть лет.

Механизмы, служившие основанием войны, устранили не примирением. Их устранили изъятием средства.

Губернская граница перестала быть линией фронта, потому что стала внутренней. Отдельные внешние договоры за счёт соседа стали невозможны, потому что внешние сношения отошли союзному уровню. Армии, применявшиеся друг против друга, перестали существовать порознь. Таможенные линии между республиками исчезли. Конкурирующие делегации на конференциях сменились одной стороной. Апелляция к внешнему покровителю против соседа сменилась апелляцией к вышестоящей инстанции внутри общего государства.

Карабахский спор не разрешили. Его перевели — из плоскости, где спорят сожжённым городом, в плоскость, где спорят постановлением, которое можно пересмотреть постановлением.

Обе стороны сохранили несогласие.

Ни одна не применила силу шестьдесят семь лет.

Что дальше

Остался один материал. Он про одного человека.

Послезавтра.

Двадцать первый материал сезона «Закавказье без России», всего 22. В следующий раз — четвёртое имя, которого не знает никто, кроме своих.

---