Единственное место на земле

Двадцать четвёртого апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года в Константинополе арестовали армянскую интеллигенцию. Пятью днями раньше, девятнадцатого апреля, в городе Ван начались бои: армянские кварталы окружили, внутри было около семидесяти тысяч человек, из них большинство — беженцы, пришедшие из уездов.

Шестнадцатого мая осаду сняли.

Я начинаю сезон с этой даты, потому что она единственная в тысяча девятьсот пятнадцатом году, когда убийство было остановлено физически. Не нотой, не резолюцией, не заявлением державы. Войсками.

Что происходило в апреле

В начале апреля пятнадцатого года Энвер-паша изложил на заседании правительства план в отношении армянского населения империи.

К этому моменту турецкая армия уже проиграла Сарыкамыш: Третья армия потеряла свыше половины состава. Проигрыш публично объяснили изменой армян.

Стоит выяснить, в чём именно состояла эта измена.

Она состояла в симпатии к России и в поддержке русской армии. Ни в чём другом. Обвинение было правдивым — армяне действительно ждали русских, шли в добровольческие дружины и помогали наступающим. Ложным было не обвинение. Ложным был вывод, который из него сделали.

Дальше по порядку.

Сначала армянских солдат разоружили — в собственной армии, в которой они служили по призыву. Потом перевели в рабочие батальоны: строить дороги, носить грузы. Потом, за довольно короткий срок, перебили. Без объявлений, без приговоров, партиями, в стороне от дорог.

Сперва изъяли оружие. Потом изъяли людей.

В апреле те же русские снова выиграли — при Дильмане, и решающую роль там сыграл отряд армянских добровольцев под командованием Андраника. Двадцать четвёртое апреля — начало последнего звена той же цепочки.

Ван

Ван называли Армянской Москвой — центром языка, культуры и политической жизни. К весне пятнадцатого туда сошлись беженцы со всего Ванского вилайета.

Оборону возглавил Арам Манукян. Бои шли с девятнадцатого апреля по шестнадцатое мая, в основном в осаждённых кварталах и у Ванской скалы.

Двадцать семь дней.

Что было бы на двадцать восьмой, известно по всем остальным городам вилайета, где никакой обороны не было и никто не пришёл.

Кто снял осаду

Осаду сняли подошедшие части Четвёртого Кавказского армейского корпуса Русской армии и армянские добровольческие отряды.

В конце апреля в Баязетской долине был сосредоточен только что сформированный Араратский отряд — для наступления вглубь Турции и занятия Ванского вилайета. Восемнадцатого-девятнадцатого мая русские вошли в город.

Есть мемуарная деталь, за которую я не поручусь как за документ, но приведу, потому что она стоит целой главы.

Караул у ворот открыл их без единого вопроса — потому что увидел казачьих офицеров в серебряных погонах. В том полку за всю войну ни один офицер не надел погоны защитного цвета.

Люди, просидевшие в осаде двадцать семь дней, опознали своих по блеску.

Второе место

Было ещё одно место на земле, где в тысяча девятьсот пятнадцатом году убийство остановили силой. Ровно одно.

Тринадцатого июля каймакам Антиохии отдал приказ о депортации жителей шести армянских деревень у подножия горы Муса-даг. На сборы дали восемь дней; путь лежал в сирийскую пустыню Дейр-эз-Зор.

Шестьдесят семей подчинились. Многие из них погибли.

Остальные — больше шести тысяч человек — поднялись на гору. Руководили Мовсес Тер-Галустян и Ягубян.

Пятьдесят три дня они отбивали атаки регулярных войск и жандармерии.

Про эти дни написан роман, который знают во всём мире, — «Сорок дней Муса-дага» Франца Верфеля.

Сорок в названии — число не документальное, а библейское: сорок дней потопа, сорок лет в пустыне, сорок дней поста. Верфель писал роман, и он имел на это право.

В основу книги легли записи священника Тиграна Андреасяна, который вёл их прямо там, на горе.

По записям выходит пятьдесят три.

Я оставляю пятьдесят три. Не потому, что придираюсь к великой книге, а потому, что весь этот сезон построен на одном правиле: если у нас есть запись очевидца и есть красивое круглое число, мы берём запись.

Даже когда красивое число знает весь мир, а запись — почти никто.

Потом сшили два флага и обратили их к морю. На одном был красный крест. На другом — надпись по-английски: «Христиане в беде: спасите».

Двенадцатого сентября флаг с красным крестом заметил французский броненосный крейсер «Гишен», патрулировавший эти воды. Французы спустили шлюпки, огнём отогнали турок от берега и высадились.

Под прикрытием корабельных орудий с горы сняли четыре тысячи пятьдесят восемь человек и вывезли в Порт-Саид.

Два случая

Их всего два за весь пятнадцатый год.

Ван — суша, русский армейский корпус, сотни тысяч спасённых.

Муса-даг — море, французский крейсер, четыре тысячи пятьдесят восемь.

Обратите внимание, чем эти два случая похожи. В обоих людей спасли не переговоры, не ноты и не сочувствие. Их спасли пушки, оказавшиеся в нужный день на расстоянии выстрела.

Полтора миллиона человек погибли там, где ни одного орудия рядом не оказалось.

Что было дальше

К концу лета пятнадцатого года османско-российскую границу перешли сотни тысяч беженцев. Большинство — армяне. В Закавказье начался гуманитарный кризис такого масштаба, какого этот край не знал.

Их принимали. Как принимали и чем это кончилось — следующий материал.

Здесь скажу только одно, и это единственный вывод, который я делаю сегодня.

Геноцид пятнадцатого года был остановлен ровно там, куда дошли войска. Больше нигде. Ни конференции, ни ноты держав, ни сочувствие европейской прессы не спасли ни одного человека — они появились позже и с ними мы разберёмся к концу сезона, потому что через пять лет те же державы выдадут бумаги, которых не будет обеспечивать никто.

Спасали не бумаги. Спасал Четвёртый Кавказский армейский корпус.

Оговорка, которую я делаю один раз на весь сезон

Этот сезон — не о том, что один народ хороший, а другой плохой. Он о другом, и об этом надо сказать сразу, чтобы потом не возвращаться.

Через три года на этой же земле будут убивать всех подряд.

Русских солдат, ехавших домой, — на станции Шамхор в январе восемнадцатого. Мусульман — в Баку в марте того же года. Армян — в Баку в сентябре. Азербайджанцев и курдов — в Зангезуре осенью. Армян — в Кайбаликенде летом девятнадцатого и в Шуше в марте двадцатого.

Я не выну из хроники ни одной из этих строк. Ни одну не смягчу и ни одну не увеличу. Там, где источники расходятся втрое, я приведу оба и не буду выбирать.

Потому что доказывать я буду не вину народа. Народы тут ни при чём — они те же самые, что и в пятнадцатом, когда ничего этого не было.

Доказывать я буду отсутствие инстанции.

От себя

Мой дед родился в тысяча девятьсот шестом году в деревне Арос под Эрзерумом, в семье строителя.

Деревню сожгли. Жителей перед этим согнали в сарай и подожгли вместе с ним.

Ему было девять. Он уцелел в огне и вышел на дорогу, где увидел кавалерийский разъезд.

Русского он не знал. Ни слова.

Кроме одного.

Он сказал этим людям: Христос.

Его поняли. Забрали и переправили в Александрополь, в приют.

Своих он нашёл случайно и много позже.

Это семейное предание, а не документ, и я предъявляю его как предание. Проверить его нельзя.

Но теперь то, о чём в семье говорили редко, а сказать надо.

Он не разбирался в форме

Ему было девять лет. Он не знал русского языка и не знал, как выглядит казак.

Он вышел на дорогу и увидел вооружённых людей верхом. Всё.

А по тем местам в те месяцы ходили и другие вооружённые люди верхом. Иррегулярные отряды, в том числе курдские, — те самые, что участвовали в том, что произошло с его деревней и с десятками соседних.

Отличить одних от других он не мог. Ни по форме, ни по языку, ни по чему.

Если бы на той дороге оказались не те всадники, он сказал бы им ровно то же самое слово.

И оно было бы последним.

Наша семейная история кончилась бы там. Совсем.

И ещё одно.

Кто были эти всадники и почему они оказались именно на той дороге — я долго не задумывалась. Казаки и казаки.

Пока не свела семейное предание с картой фронта.

К этому вернусь в третьем материале.

Почему я об этом пишу

Потому что иначе выйдет рассказ про чудо, а это был не чудо.

Это был случай. Монета, подброшенная на дороге под Эрзерумом.

У девятилетнего ребёнка не было ни выбора, ни возможности разобраться, ни третьего варианта. Не было полиции, к которой бежать. Не было суда, куда пожаловаться. Не было власти, которой предъявить, что с его деревней сделали.

Был только один вопрос, и решался он не им: кто именно окажется на этой дороге вооружённым.

Вот и весь сезон, в одной сцене и за девять лет до всего, что в нём будет дальше.

Там, где на дороге оказывалась русская армия, люди оставались живы. Там, где вооружённым оказывался кто-то другой, — нет.

Одно слово, которого хватило, чтобы мальчик с сожжённого пепелища и русские кавалеристы поняли друг друга без переводчика, — это и есть то, из-за чего он был жив, а его деревни не стало.

Я не буду ничего объяснять про способ. Через двадцать шесть лет он повторится на нашей земле, в наших деревнях, и вы знаете названия.

Я знаю, как выглядит разница между тем, где стояла русская армия, и тем, где её не было.

Она выглядит как человек, доживший до семьдесят седьмого года.

Первый материал сезона «Закавказье без России», всего 22. В следующий раз — два сбора на беженцев в одном городе, армянский и мусульманский, и один адрес, через который шли оба.

---