Работайте, братья

В сентябре 2009 года приказом министра образования «Архипелаг ГУЛАГ» внесли в обязательный минимум содержания образовательных программ по литературе. Сокращённую для школы редакцию подготовила вдова писателя; в 2010-м «Просвещение» издало её и разослало по школьным библиотекам.

Ту же книгу тридцать шесть лет назад издали в Париже, а расчёты, на которых стоят её цифры, печатал орган НТС.

Здесь я закрываю сезон и серию.

Три даты, к которым я обещала вернуться

Тысяча девятьсот девяностый — Солженицын отказывается от Государственной премии РСФСР за «Архипелаг».

Тысяча девятьсот девяносто восьмой — отказывается от ордена, объясняя, что от власти, доведшей Россию до гибельного состояния, награду принять не может.

Две тысячи седьмой — принимает Государственную премию Российской Федерации.

Четвёртая дата — сентябрь две тысячи девятого, приказ о школьной программе. Через девять лет в Москве открывают памятник.

Проследите путь

Тысяча девятьсот семьдесят третий — Париж, YMCA-Press. Тысяча девятьсот семьдесят седьмой — «Посев», орган НТС. Две тысячи девятый — государственное издательство рассылает тот же текст в школьные библиотеки страны, о которой он написан.

Из канала, который я разбирала отдельно, — в обязательный минимум.

Это не заговор.

Никто не собирался в кабинете и не планировал операцию длиной в тридцать шесть лет. Не было ни плана, ни центра, ни исполнителей.

Был слой, которому такое чтение удобно. Просто удобно — как удобна мебель. И когда у слоя появилась возможность решать, что читают дети, он выбрал удобное, не совещаясь и даже не задумываясь.

Замысла для этого не требуется. Достаточно совпадения интересов, а совпадение интересов возникает само.

Реестр

Кто эти люди — вопрос, на который принято отвечать через идеологию. Либералы, западники, антисоветчики. Я отвечаю иначе, потому что через идеологию не сходится.

Их три группы, и они друг друга терпеть не могут.

Квазилибералы — те, у кого свобода всегда почему-то заканчивается ровно там, где начинается суверенитет собственной страны.

Квасные патриоты — те, кто громче всех про духовность, скрепы и особый путь. Отдельная порода, и в каком-то смысле худшая.

Расхитители из номенклатуры — люди, для которых должность была и остаётся имуществом, а государство — средой обитания и кормовой базой.

Идеологически между ними нет ничего общего. Первые презирают вторых, вторые ненавидят первых, третьи публично примыкают то к одним, то к другим, смотря по конъюнктуре.

Общее у них одно.

Собственность вне контура. Дети вне контура.

Проверка не по словам, а по адресу. Не что человек говорит с трибуны, а где его активы и где живут его наследники. Этот критерий не знает исключений и не поддаётся риторике, потому что недвижимость нельзя произнести.

Человек, чьё будущее физически размещено в другой юрисдикции, объективно заинтересован в том, чтобы эта страна никогда больше не была самостоятельным субъектом. Не потому, что он злодей. Потому что субъектность здесь означает риск для его имущества там.

Это и есть проклятое сословие. Не ругательство — определение.

Кого в реестре нет

Оговорка, без которой реестр превращается в донос.

В реестре нет тех, у кого забрали деда.

Человек, чья семья прошла через приговоры из хронологии, имеет право на любое отношение к НЕМУ, включая ненависть. Оно оплачено, оно честное и к активам за рубежом отношения не имеет.

Реестр определяется не мнением. Реестр определяется адресом.

Кто мешает эти две категории — честного оппонента и владельца активов, — работает тем же приёмом, что я разбирала весь сезон: подменяет проверяемое непроверяемым, потому что так удобнее спорить.

Почему ОН им враг

ЕГО ненавидят не за репрессии. Проверить легко: правители, у которых на счету сопоставимое и большее, спокойно стоят в учебниках, и памятники им не сносят.

ЕГО ненавидят за механизм.

ОН — единственная фигура в русском двадцатом веке, при которой должность не конвертировалась в наследуемое имущество. Не потому, что ОН был добрый или злой. Потому что при НЁМ работало правило: положение даётся под тяжесть и отбирается вместе с ней.

Оно отбиралось у наркомов, у маршалов, у чекистов, у родственников. Гарантии не было ни у кого, и все это знали.

Для сословия, чья цель — превратить должность в собственность, а собственность передать детям, это не позиция политического противника. Это отрицание самого способа существования.

Вот почему ненависть непропорциональна и не проходит. С политическим противником спорят. С отрицанием способа существования не спорят — его стирают. Из песни, с фасадов, из названий, из учебников.

Предохранителей было два

Стирание из песни, с фасадов и из учебников — работа с именем. Машину разобрали раньше и тише, по протоколам.

Первый предохранитель сняли восьмого февраля тридцать второго года. Приложение номер два к пункту девять: отменён партмаксимум.

До этого потолок дохода руководителя был привязан не к его должности, а к заработку тех, кем он управлял: не больше чем в полтора раза выше среднего по учреждению. Хочешь получать больше — подними своих. Другого пути наверх у личного дохода не было.

С марта тридцать второго — предельные оклады по группам и оговорка о персональной ставке. Потолок формально остался, но привязан теперь к иерархии: чтобы получать больше, надо подняться самому.

Причина была настоящая. Беспартийные специалисты получали персональные ставки выше, чем коммунист на той же работе, и партийность превращалась в материальный штраф. Это чинили, и починили. Претензия не в том, что потолок сдвинули. Претензия в том, что его не вернули никогда.

Второй предохранитель после этого держался ещё двадцать один год, и он-то и описан выше. Пока положение отбиралось вместе с ответственностью, отсутствие денежного потолка почти ничего не решало: нажитое не успевало стать наследством.

Дальше снятие с должности перестало быть возможным исходом. Оно стало переводом.

Сословие росло беспрепятственно тридцать пять лет и в девяносто первом сделало единственное, к чему шло: обменяло государство на личное положение.

И оба раза, когда снимали предохранитель, никто не собирался в кабинете. В первый раз устраняли настоящую несправедливость. Во второй — устраняли страх. И то и другое было удобно, а удобство, как уже сказано, замысла не требует.

ОН был последним, при ком за должность отвечали.

Десятое июля две тысячи шестнадцатого

Лесной массив под Сергокалой в Дагестане.

Магомед Нурбагандов, тридцать один год, лейтенант полиции, юрист по образованию, сотрудник вневедомственной охраны по городу Каспийску. Напавшие узнали, что он полицейский. Под стволом от него потребовали одного: обратиться к коллегам и призвать их уйти со службы.

Одна фраза. Жизнь стоила одной фразы.

Он сказал: «Работайте, братья!»

Его убили. Убили и его двоюродного брата Абдурашида.

Дальше — то, что важнее самой фразы. Съёмка велась на телефон. Ролик, который убийцы выложили, был смонтирован, и этот эпизод они из него вырезали. Телефон нашли позже, при осмотре тел.

Слова дошли не благодаря им. Слова дошли вопреки им и вопреки их прямому, сознательному усилию.

Двадцать первого сентября две тысячи шестнадцатого — Герой России, посмертно. Сегодня на «Работайте, братья!» отвечают «Работаем, брат».

Семнадцатое марта того же года

Александр Прохоренко. Двадцать пять лет. Старший лейтенант, передовой авиационный наводчик сил специальных операций.

Родился двадцать второго июня тысяча девятьсот девяностого года.

К семнадцатому марта он неделю работал в тылу противника под Тадмором — той самой Пальмирой, — наводя удары авиации. Неделю за ним охотились. Его обнаружили и окружили.

Он вызвал удар на себя.

Не артиллерию — авиацию. То самое, что наводил всю неделю. Инструмент службы стал инструментом гибели, и в этом есть страшная точность.

Одиннадцатого апреля — Герой России, посмертно. Памятники в Оренбурге, в Смоленске и в итальянском городке Вальи-Сотто.

Даргинец и русский

Нурбагандов — даргинец из дагестанского села. Прохоренко — русский из Оренбуржья.

Между ними нет ничего общего по крови, по вере, по языку детства, по краю. И есть всё общее по тому единственному, что здесь имеет значение.

Историческая Россия — не этнос. Никогда им не была. Тот, кто пытается сделать её этносом, работает на её сокращение, и неважно, с какими намерениями.

Этих двоих не может присвоить ни один из тех, кто в реестре. Ни квазилиберал, ни квасной патриот с домом на побережье. Оба парня для них одинаково чужие — и по той же причине, по которой чужой ОН.

Герои не умирают

Скажу как чувствую, потом объясню, что имею в виду.

Герои не умирают. Они возвращаются в новых.

Дагестанский парень на коленях в лесу, отправляющий братьев работать, — тот же человек, что офицер, попавший в сорок седьмом, в мирном по календарю году, в руки к озверевшим лесным бандам где-то на Западной Украине или в Прибалтике, и не сказавший того, что от него хотели.

Двадцатипятилетний лейтенант под Пальмирой — тот же, что вызывал огонь на себя в сорок третьем и делал это не раздумывая, потому что раздумывать было не о чем.

Это я чувствую. Утверждаю я другое, и оно прочнее.

Не переселение душ. Воспроизводство.

Тип возвращается не потому, что душа переходит, а потому, что выбор делается заново — каждый раз с нуля, живым человеком, который мог выбрать иначе и знал это. Наводчик мог не вызывать. Лейтенант полиции мог произнести требуемое: его бы, вероятно, всё равно убили, но он-то этого знать не мог, и надежда была.

Если герой — возвращающаяся сущность, то выбора нет, есть природа. У природы нет заслуги. Подвиг, объяснённый сущностью, перестаёт быть подвигом.

Механизм воспроизводства не мистический, а вполне физический. Фраза дошла через телефон, найденный при осмотре тел. Школа передавалась через курсы «Выстрел», где преподавали царский оружейник, вернувшийся из эмиграции белый генерал и министр Временного правительства, а через полвека их место занял дважды Герой Советского Союза.

Передача. Не переселение — передача.

От себя

Для меня ОН святой.

Слово не моё. Его сказал Константин Константинович Рокоссовский.

Человек, которого в тридцать седьмом арестовали и продержали под следствием два с половиной года. Который вышел, командовал фронтами и командовал Парадом Победы. У которого личный счёт был такой, какого у меня нет и быть не может.

Когда от него потребовали написать статью против НЕГО, он ответил, что для него ОН святой. Вскоре после этого он перестал быть заместителем министра обороны.

Скажу прямо, потому что весь сезон был про разницу между документом и пересказом: сама реплика известна по мемуарной цепочке, протокола под ней нет. Но я ей верю — и не потому, что она красивая. Потому что она сходится с поступком, а поступки маршала задокументированы полностью.

Имея все основания предъявить счёт, он его не предъявил. Отказался — и потерял должность.

Я беру это слово у него и объясню, что вкладываю в него сама.

Святой здесь не значит безгрешный и не значит добрый. Оно значит одно: у человека не осталось ничего отдельного от дела.

Ни имущества, которое передают детям. Ни исключения для собственной семьи — старший сын попал в плен в сорок первом и погиб в лагере в сорок третьем.

Тридцать лет во главе страны, и после этих тридцати лет наследовать было нечего.

Слово взято у маршала. Отвечаю за сказанное я.

ОН враг для тех, у кого дети и деньги в другой стране. ОН свой для тех, кто отвечает за результат собственным положением.

Я на второй стороне. Всегда была.

Работайте, братья.

---

Четырнадцатый, заключительный материал сезона «Он». Сезон окончен. Спасибо, что дочитали до конца — все четырнадцать раз.

---

ЦИКЛ II. Сезон 11 открывает новый цикл. Сквозная нумерация продолжается, но материал № 111 закрывает первый цикл, а не серию. Перерыв между 14.02.2027 и 24.04.2027 — намеренный.

---

# СЕЗОН 11 · «ЗАКАВКАЗЬЕ БЕЗ РОССИИ»

Материалов в сезоне: 22 · Сквозные №: 112–133 · Дзен и ЖЖ (параллельно): 24.04.2027 — 05.06.2027, через день · Анонс сезона: 22.04.2027

Анонс сезона · 22.04.2027 · «Двадцать четвёртое апреля»

Текст анонса площадки; в сквозную нумерацию материалов не входит.

Двадцать четвёртого апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года в Константинополе арестовали армянскую интеллигенцию. Эту дату знают в тридцати странах.

Я начну сезон с неё, но не с того, что в этот день началось.

С того, что в том году было остановлено.

За весь пятнадцатый год убийство остановили силой ровно в двух местах на земле.

Ван — двадцать семь дней обороны, снятая осада, части Четвёртого Кавказского армейского корпуса Русской армии. Сотни тысяч человек, перешедших границу за лето.

Муса-даг — пятьдесят три дня, флаг с надписью по-английски «Христиане в беде: спасите», французский броненосный крейсер «Гишен». Четыре тысячи пятьдесят восемь человек.

Больше нигде.

Ни ноты держав, ни резолюции, ни сочувствие европейской прессы не спасли ни одного человека. Спасали пушки, оказавшиеся в нужный день на расстоянии выстрела.

А через два с половиной года ту силу, которая стояла на этом рубеже, убрали. Не разбили в бою — распустили декретом, за подписью, в рабочем порядке, своим же распоряжением. За один день.

Дальше — три года, шесть войн между соседями, четыре оккупационных режима, две резни в одном городе за полгода, сожжённая Шуша, вырезанное селение Кайбаликенд, английский губернатор в русском черноморском порту, набережная Смирны и треть населения Армении, которой не станет.

Всё это произойдёт с людьми, которые за три года до того ходили за помощью для своих беженцев в одну и ту же приёмную в Тифлисе — и получали её из одной казны.

Люди не изменились.

Изменилось то, кто между ними стоял.

Сезон начинается двадцать четвёртого апреля не потому, что дата удобна. Потому что это единственная точка, от которой правильно вести счёт.

Двадцать два материала. Через день, в десять утра.

И один мальчик из сожжённой деревни под Эрзерумом, который знал по-русски одно слово.

---