Два дома в Кунцеве

Единственный текст сезона без архивных ссылок. Здесь я рассказываю то, что видела сама.

Несколько лет назад мне довелось попасть на Ближнюю дачу — закрытый объект Федеральной службы охраны в Кунцеве. Тот дом, где ОН прожил последние девятнадцать лет и где умер в марте пятьдесят третьего.

Компания была большая и непростая: руководители российского авиапрома, депутаты Государственной думы, давние приятели.

Я вынесла оттуда две вещи. Обе — не про историю, а про то, как история выглядит вблизи.

Первое: соседний дом

На той же территории стоит второе здание.

Его построили для Горбачёва вскоре после того, как он пришёл к власти. По меркам восьмидесятых — современное; рядом с деревянной дачей оно смотрится как объект из другой цивилизации. Другой материал, другая инженерия, другое представление о том, как должен размещаться человек на этом посту.

Сама дача — не землянка и не скит, и представлять её так не надо. Два наземных этажа, цокольный уровень со службами и коммуникациями. Дом, рассчитанный на работу и на охрану, спроектированный всерьёз.

Контраст не в размере. Контраст в том, чем каждое из этих зданий является.

Одно — дом, в котором человек прожил девятнадцать лет и умер.

Второе — дом, который построили для человека. Сразу. Как принадлежность к должности.

Разница между «жил» и «построили для» — это, если коротко, содержание всего моего десятого сезона.

По преданию — и я подчёркиваю, что это предание, документов у меня нет, — Горбачёв провёл там одну ночь и больше не приезжал.

Что именно его оттуда выставило, никто не знает, и гадать я не стану. Скажу как метафору, а не как утверждение: на такой территории неуютно ночевать тому, кто собирается делать то, что он собирался делать. Не дух — идея. Идея, которая стоит рядом деревянным домом и молча спрашивает о соразмерности.

Второе: сто семьдесят четыре сантиметра

А теперь то, ради чего этот текст написан.

Среди прочего нам показали результаты медицинского обследования.

Рост — сто семьдесят четыре сантиметра.

Я стояла и смотрела на эту цифру дольше, чем следовало бы. Потому что вся моя сознательная жизнь прошла под аккомпанемент штампа про кремлёвского карлика — низкорослого, ущербного, компенсирующего.

Сто семьдесят четыре. Крупный мужчина по нынешним меркам. По меркам начала века — заметно выше среднего: средний рост российского рекрута тогда держался в районе ста шестидесяти пяти.

Откуда взялся карлик

Цифра из медицинских документов не расходится с дореволюционными. В регистрационных картах Петербургского охранного отделения за одиннадцатый и тринадцатый годы стоит ровно сто семьдесят четыре.

Разброс в бумагах есть — от ста шестидесяти двух до ста семидесяти четырёх, и объясняется он просто: рост тогда мерили в вершках, часто на глаз, и пересчитывали по-разному. К концу жизни, по оценкам исследователей, около ста семидесяти — обычная возрастная убыль.

Ста шестидесяти нет нигде. И ста пятидесяти пяти, которые тоже приходилось читать, нет тем более.

Откуда же взялось?

Оттуда же, откуда соха с атомной бомбой и фраза про нет человека. Цифра в сто шестьдесят сантиметров вошла в оборот через психоаналитическую литературу — через американского русиста Ранкур-Лаферьера, выстроившего объяснение характера из телесных дефектов: короткая рука, сросшиеся пальцы, оспины и малый рост. Дальше она пошла тиражом и живёт до сих пор.

Заметьте конструкцию. Сначала назначается дефект. Потом из дефекта выводится комплекс. Потом из комплекса объясняется вся политика тридцатых годов.

Это не история. Это диагноз по фотографии, поставленный человеку, которого автор никогда не видел, — и поставленный ради того, чтобы не разбирать документы.

Почему я потратила на это целый раздел

Потому что приём один и тот же на всех этажах.

Раньше в сезоне я разбирала, как гипотетический демографический расчёт превратился в утверждение о погибших. Механизм: убрать оговорку и повторять.

Здесь то же самое, только грубее и мельче. Взять цифру из ниоткуда, повторить тысячу раз — и получить готовый образ, который избавляет от необходимости читать протокол Политбюро.

Карлик удобен ровно тем же, чем удобны шестьдесят шесть миллионов. Он закрывает вопрос. С карликом не надо разбираться, что произошло тридцать первого июля тридцать седьмого года и почему семнадцатого ноября тридцать восьмого всё остановили за три недели. Карлик всё объясняет сам.

Рост в сто семьдесят четыре сантиметра ничего не оправдывает и ничего не доказывает. Он всего лишь возвращает на место обычный человеческий масштаб — и вместе с ним обязанность разговаривать по документам.

Ровно поэтому его и убирали.

Что ещё убирают из разговора ровно затем, чтобы не разговаривать по документам?

Тринадцатый материал сезона «Он», всего 14. В следующий раз — последний в сезоне.

---