Человек, которому незачем было ЕГО защищать

В 1983 году в швейцарском издательстве L'Age d'Homme вышла книга об ЕГО эпохе. Сто шестьдесят одна страница. Называется «Нашей юности полёт», подзаголовок — литературно-социологический очерк сталинизма.

Автор — Александр Александрович Зиновьев. Лишённый советского гражданства эмигрант, высланный пятью годами раньше.

Три обстоятельства держите при себе всё чтение: Лозанна, восемьдесят третий, изгнанник.

Кем он был к тому моменту

Логик. Профессор МГУ, заведующий кафедрой, специалист по многозначным логикам с международной репутацией.

В семьдесят шестом в Швейцарии выходят «Зияющие высоты» — сатира на советское общество такой силы, что её невозможно было ни опровергнуть, ни простить. Через два года его лишают гражданства и высылают.

К восемьдесят третьему он в эмиграции пять лет. Антисоветчик с безупречным послужным списком, которого на Западе читают как приговор системе.

И в этот момент он садится писать книгу об ЕГО эпохе.

Что он в этой эпохе увидел

Не оправдание. Отказ от морализаторства как способа думать.

Что эпоха была «юностью коммунизма» — необходимым этапом формирования той социальной организации, которая потом сложилась и просуществовала до девяносто первого.

Что её надо исследовать, а не обличать, потому что разоблачение не метод познания, а замена метода.

Что массовая социальная мобильность, вертикальные лифты, ликвидация неграмотности, промышленность, армия и наука сложились в социальный организм с огромным запасом прочности — и что этот факт не отменяется издержками, потому что факт и оценка лежат в разных плоскостях.

Репрессий он не отрицал. Голода не отрицал. Цены не отрицал. Он отказывался считать, что перечисление цены заменяет анализ.

Чем он за это заплатил

Французский славист Жорж Нива — человек, к советскому строю не расположенный, — зафиксировал у Зиновьева нарастающую ностальгию по коллективистскому коммунизму и парадоксальное превращение из обличителя коммунизма в его апологета. И указал, что проявилось это именно в «Нашей юности полёт».

Оценка Нива отрицательная. Он этого превращения не одобряет. Он констатирует его как факт и как утрату.

Именно поэтому она и нужна.

Если бы разворот зафиксировал сочувствующий, свидетельство не стоило бы ничего: сочувствующие видят то, что хотят видеть. А здесь его фиксирует наблюдатель, которому этот разворот неприятен, — и фиксирует потому, что деться некуда.

Враждебное свидетельство стоит вчетверо дороже дружественного. Это правило, а не оборот речи.

Оговорки

От «Зияющих высот» он не отрекался ни разу и критиком советского строя быть не переставал.

Апологетом себя не называл — «апологет» это квалификация Нива, а не самоопределение.

Постсоветскую Россию критиковал не мягче, чем советскую, и до самой смерти в две тысячи шестом. Слово «катастройка» — его.

И ещё: ему приписывают формулу о НЁМ как о величайшей личности века. Она ходит по интервью девяностых и нулевых, первоисточника я не установила и опираться на неё не буду.

Опора здесь одна, и она с выходными данными: Лозанна, L'Age d'Homme, 1983.

Про возвращение

В восемьдесят четвёртом вышло его эссе «Почему я никогда не вернусь в Советский Союз». Возвращаться, писал он, некуда, незачем и не к кому.

В интервью восемьдесят восьмого года говорил, что эмиграцию считает наказанием.

Вернулся в девяносто девятом.

Между эссе и возвращением — пятнадцать лет и исчезновение страны, которой он не собирался прощать. Оказалось, что не прощать и не защищать — разные вещи.

Сложите два текста

Семьдесят четвёртый — выслан один. Семьдесят восьмой — выслан другой.

Обоих лишили гражданства. Обоих издавали на Западе, на западные деньги, в западных издательствах. Оба были антисоветчиками и оба ими остались.

Один изготовил ЕГО образ. Другой посмотрел на ЕГО эпоху и увидел социальную конструкцию с запасом прочности.

Одна формация. Одна судьба. Один противник. Противоположные выводы.

Расходится не биография. Не среда, не происхождение, не образование, не обстоятельства высылки, не источник финансирования — ничего из того, чем обычно объясняют.

Расходится выбор.

Два маршала

У меня есть другая пара, к которой я возвращаюсь во всех книгах.

Рокоссовский и Конев. Одна армия, одна школа, одни звёзды на погонах, один Верховный. И в пятьдесят шестом один сделал одно, а другой — другое.

Всю мою работу можно опрокинуть единственным возражением: что я объясняю людей их природой. Что хорошие у меня хороши по сущности, а плохие плохи по сущности, и никакого анализа тут нет — есть распределение ролей.

Рокоссовский — ответ на это возражение. До момента выбора он от Конева не отличался ничем.

Зиновьев и Солженицын — тот же ответ на уровне мысли. И подтверждает его не апологет, не соотечественник и не единомышленник.

Подтверждает Жорж Нива, которому всё это глубоко не нравится.

Чьё свидетельство весит больше — единомышленника или того, кому предмет глубоко не нравится?

Десятый материал сезона «Он», всего 14. В следующий раз — «След»: что было заложено до марта пятьдесят третьего и почему страна прожила на этом ещё тридцать восемь лет.

---