Второе слово

В 1988 году парижский журнал «Континент» напечатал тридцать две главы повести, написанной в Мюнхене. В 1989-м книга вышла на английском, немецком и итальянском. По-русски дома — в 1990 году, когда слово, придуманное годом раньше в Москве, уже стояло в передовицах.

Русское авторское название повести — «Перестройка в Партграде». За границей она вышла под другим заглавием, и именно оно осталось в языке: «Катастройка».

Происхождение слова известно со слов вдовы. Пока писалась книга, в семье рефреном звучало слово «катастрофа». Однажды она спросила мужа, знает ли он, что перестройка по-гречески — «катастрофе». В этот момент перестройка превратилась в катастройку.

Этимология в этой реплике вольная, филологией её объявлять не стоит. Существенно другое: оба слова сезона рождены не из анализа, а из фигуры речи. Одно — в разборе чужого романа, другое — в домашнем разговоре. Ни одно не было выведено, оба были найдены.

Разошлись они не качеством.

Куда указывает слово

Термин 1987 года утверждает: строй порочен по устройству и потому подлежит замене.

Термин 1988-го утверждает другое: с работающим строем производят катастрофу, и катастрофа эта — не свойство строя, а результат действий.

Разница не в оценке. Разница в том, куда указывает слово.

Первое указывает на конструкцию. Второе — на действие и, следовательно, на действующих.

У конструкции нет автора. У действия автор есть.

Каналом

Первое слово: журнал общества «Знание», подписной тираж три с половиной миллиона, распространение по всей стране, доставка в почтовый ящик, цензура пройдена штатно.

Второе слово: эмигрантский журнал, издающийся в Париже, — несколько тысяч читателей, почти все за пределами страны. Дальше книжные издания на трёх иностранных языках: прекрасно для международной репутации автора, никак для русского читателя. И только на третий год — по-русски дома.

Никто ничего не запрещал: к 1988–1990 годам печатали и не такое.

Разница не в качестве. Разница в пропускной способности.

Берлин, июнь 1999-го

Перед возвращением в Россию после двадцати одного года эмиграции Зиновьев дал интервью Виктору Лупану. Беседа состоялась в Берлине, в сокращённом виде напечатана французской газетой «Фигаро» 24 июля 1999 года. По-русски её долго не было вовсе; перевод появился много позже и разошёлся по сети, а не по подписке.

Он утверждает там, что советский коммунизм рухнул не в силу внутренних причин, и называет его развал величайшей победой в истории Запада — победой, открывающей возможность власти планетарного масштаба.

Дальше — то, чего от него не ждали ни там, ни здесь. Конец коммунизма означал и конец демократии: эпоха не просто посткоммунистическая, она постдемократическая, и происходящее следует называть тоталитарной демократией. Во время холодной войны демократия была оружием в борьбе с противником; оружие нужно, пока есть противник.

Слово, которое в 1987 году нельзя было произнести внутри страны, потому что оно отражалось вместе с говорящим, — через двенадцать лет применено им к победителю.

Слово не отменяют. Слово перенаправляют.

С чем я не согласна

Главный тезис интервью я считаю неверным.

Утверждение, что советский коммунизм рухнул не в силу внутренних причин, проверки не выдерживает. Внутренние причины были и были тяжёлые: сырьевая зависимость, технологическое отставание, дефицит бюджета, кризис легитимности.

Внешнее давление было условием. Внутренний кризис — средой. Решение — поступком. Три разные вещи, и ни одну нельзя вычесть.

Зиновьев вычитает две из трёх, и здесь у него вывод шире посылок — что для профессионального логика странно вдвойне.

Но ошибиться в весе фактора и не заметить фактор — разные ошибки. Вторая тяжелее.

Одно местоимение

Самая известная его фраза существует в обороте в двух видах.

«Целились в коммунизм, а попали в Россию» — целились одни, говорящий указывает на них со стороны. Обвинение.

«Мы целились в коммунизм, а попали в Россию» — говорящий включает себя в число стрелявших. Признание вины.

Добавленное местоимение не смягчает обвинение. Оно его отменяет: в первой версии есть виновные и есть свидетель, во второй виновных нет вовсе — есть общая беда, в которой участвовали все, а значит, спрашивать не с кого.

Сам Зиновьев возражал против приписываемой ему версии и на прямой вопрос отвечал коротко: мы не метили.

Вдова заявляет то же: местоимения в формулировке не было изначально и быть не могло; сказана фраза была в частной беседе с Петром Паламарчуком.

А теперь осложнение, которое я обязана предъявить.

Версия с местоимением существует не как искажение. У неё есть свой автор. Владимир Максимов — писатель, высланный из СССР, основатель и главный редактор журнала «Континент». После распада Союза он занял позицию, которой от него не ждали, и именно ему приписывается формула в первом лице.

Максимов имел право сказать «мы»: он был внутри той среды, о которой говорил, — он её редактировал.

Зиновьев права сказать «мы» не имел и потому не сказал: его выбросили и оттуда, и отсюда.

В обороте закрепилась третья фраза, которую не говорил ни один из них. Признание одного вложили в уста другого — того, кто именно от этого признания отказывался.

И журнал, который редактировал Максимов, — тот самый «Континент», напечатавший в 1988 году тридцать две главы «Катастройки». Слово Зиновьева вышло к людям через издание Максимова. Фраза Максимова закрепилась в языке под именем Зиновьева.

Кто, когда и зачем впервые соединил две фразы — установить нельзя, документа нет. Возможно, никто и не соединял: две похожие формулы, ходившие в одно время, могли слипнуться сами.

Установить можно другое: обе версии существовали, принадлежат они разным людям, тот, кому приписывают версию с местоимением, при жизни от неё отказывался, и разница между версиями меняет смысл на противоположный.

У самой известной формулы эпохи нет ни бесспорного текста, ни бесспорного автора.

Если в самой цитируемой фразе о конце нашей страны можно поменять смысл на противоположный одним местоимением — и за тридцать лет этого не заметили, — что вообще следует считать сказанным?

Седьмой материал сезона «Язык катастройки», всего 11. В следующий раз — один день, в который двое дали одинаковую юридическую оценку одному документу и поступили противоположно.

---