У цензуры претензий не было. Роман остановили письма

О перестроечной печати спорят тридцать пять лет и спорят всегда об одном: что печатали, кто печатал, с какой позиции. Есть параметр, о котором не спорят вообще, и он объясняет больше всех споров вместе взятых. Сколько экземпляров и на каких условиях подписки.

«Наука и жизнь». Орган Всесоюзного общества «Знание», в 1984 году награждён орденом Трудового Красного Знамени. Тираж восьмого номера за 1985 год — три миллиона. Второго номера за 1986-й — три миллиона четыреста тысяч. Подписной тираж на 1 января 1989 года — два миллиона двести семьдесят семь тысяч.

Подписка жёстко лимитирована: желающих больше, чем разрешённых подписок. Читателей у журнала заведомо больше, чем экземпляров, — номер идёт по рукам.

«Огонёк». К 1990 году — около четырёх с половиной миллионов. Подписка не ограничивается вовсе.

«Московские новости». По ограниченной подписке. Номер вывешивают на стенде у редакции на Пушкинской площади, и читать его приезжают специально, потому что достать негде.

Три издания. Три режима. Режим устанавливала не редакция.

Что это значит

Тираж в Советском Союзе не был результатом спроса.

Бумага фондировалась — распределялась по разнарядке и была дефицитом. Типографские мощности распределялись тоже. Подписные лимиты утверждались отдельно: существовал документ, устанавливающий, сколько подписок разрешено принять.

За каждой из приведённых цифр стоит чья-то подпись на разнарядке.

Объём распространения текста, разрушающего легитимность строя, был регулируемым государственным параметром. Не побочным обстоятельством, не следствием нехватки бумаги, не результатом читательского интереса.

Обычное объяснение — прорыв свободного слова через плотину цензуры — разбивается об одну вещь.

Содержание вырваться может. Редактор способен напечатать не то, чего от него ждали, — на свой страх, один раз, до последствий.

Тираж стихийным не бывает никогда. Ни один редактор не увеличит его самовольно: нужна бумага, которой у него нет, мощности, которыми он не распоряжается, и лимит, который утверждает не он.

Когда одному изданию подписку не ограничивают вовсе, другому ограничивают при спросе, заведомо превышающем предложение, а третье распространяют по квоте так, что его читают со стенда, — это не стихия. Это три разных решения.

Плотину не прорывали. Затвор открывали, на разную высоту для разных потоков.

Роман

Александр Бек сдал рукопись «Нового назначения» в «Новый мир» 15 октября 1964 года. Твардовский прочёл и подписал к публикации. 6 июля 1965 года рукопись ушла в набор.

У Главлита претензий не было. Цензура роман пропустила.

Бек давал рукопись читать знакомым, и она попала к вдове Ивана Тевосяна — того самого наркома, чей портрет писатель не скрывал. Письма пошли в ЦК, в Совет Министров, в цензуру и лично Косыгину.

Набор остановили.

Кто принял решение — ни в одном доступном документе не названо. Имени нет.

Семь лет Бек добивался публикации. Ответ, по свидетельству дочери, был всегда один: кто вам сказал, что роман запрещён?

Запрета нет. Разрешения тоже нет. Есть остановка, у которой нет автора, и потому её нельзя обжаловать.

В 1971 году книга вышла во Франкфурте-на-Майне, в эмигрантском издательстве. Автор увидел её на смертном одре и умер 2 ноября 1972 года.

Дома роман напечатали через четырнадцать лет — осенью 1986-го, через полгода после того, как государство назначило в журнал нового редактора.

Запрет и публикация — два решения одного распорядителя, принятые в разных обстоятельствах.

Два маршрута

Роман Бека ушёл на Запад в 1971-м и вернулся домой в 1986-м — чтобы в апреле 1987-го стать материалом, из которого изготовили имя для советского строя.

Повесть Зиновьева ушла на Запад в 1988–1989-м и вернулась в 1990-м, когда имя уже стояло в передовицах.

Один текст вернулся вовремя и сработал. Другой опоздал на три года.

Что кто-то рассчитал эти сроки, я не утверждаю: документа нет. Утверждаю то, что видно: вернулось вовремя то, что пригодилось.

Гласность обычно описывают как процесс: слово освобождалось, границы раздвигались, запретное становилось говоримым. Цифры описывают не процесс, а управление.

Если объём распространения был государственным параметром, а не следствием спроса, — чем измерять популярность идей той эпохи?

Четвёртый материал сезона «Язык катастройки», всего 11. В следующий раз — кто и по какой процедуре получал право читать то, чего не читали остальные.

---