Решения принимали в Москве. Каждое совпало с чужим интересом

Выступая в ООН 7 декабря 1988 года, Горбачёв объявил о сокращении вооружённых сил на пятьсот тысяч человек и о выводе из ГДР, Чехословакии и Венгрии шести танковых дивизий с последующим расформированием. Встречного сокращения он не потребовал. Дальше — список из десятка таких же решений за три года. Разбираю, что из этого следует, что не следует, и почему ответ лежит не там, где его обычно ищут.

Сначала список. Без комментариев, по датам. Комментарии — потом.

7 декабря 1988. Речь в ООН. Одностороннее сокращение на пятьсот тысяч человек. Вывод и расформирование шести танковых дивизий из ГДР, Чехословакии и Венгрии. Оставшиеся дивизии переформировываются в структуру, названную оборонительной. Взаимности не запрошено.

15 февраля 1989. Завершён вывод войск из Афганистана.

Весна — лето 1989. Круглый стол в Польше, полусвободные выборы 4 июня. Венгрия открывает границу с Австрией.

Конец октября 1989. Пресс-секретарь МИД в Хельсинки формулирует отказ от вмешательства в дела союзников. Формулировку тут же прозвали доктриной Синатры: каждый поёт по-своему.

9 ноября 1989. Берлинская стена. Советские войска, стоящие в стране, не получают никаких указаний.

2–3 декабря 1989. Мальта.

9 февраля 1990. Разговоры с госсекретарём США в Москве.

Июль 1990. Согласие на членство объединённой Германии в НАТО.

12 сентября 1990. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии.

19 ноября 1990. Договор об обычных вооружённых силах в Европе.

Весна — лето 1991. Роспуск военной организации Варшавского договора, затем самого договора. Роспуск Совета экономической взаимопомощи.

Прочтите список ещё раз и обратите внимание на одну вещь.

Общее свойство

Ни одно из этих решений не было принято под военным давлением.

Никто не наступал. Границу никто не переходил. Ни одна советская дивизия не была разбита. Ракетные полки стояли на местах и несли дежурство. Флот выходил в море. Ядерный паритет, тот самый, ради которого страна платила три десятилетия, никуда не делся — он был в полном порядке на протяжении всего списка.

Второе общее свойство: почти каждое решение принималось без встречного обязательства сопоставимого размера. Не в обмен, а в качестве шага, за которым, как предполагалось, последует ответный.

Третье: все они приняты в Москве. Людьми, занимавшими высшие должности. Оформлены подписями.

Здесь принято возражать, и возражение серьёзное. Разберём его целиком, потому что без него весь разговор пустой.

Возражение: обстоятельства

Возражают так. Кризис был настоящий, страна не имела ресурса, и упрекать людей в том, что они не совершили невозможного, — дешёвая позиция.

Кризис действительно был настоящий. Вот он в параметрах, и я не собираюсь ни один из них смягчать.

13 сентября 1985 года Саудовская Аравия объявила, что перестаёт сдерживать добычу. К марту 1986-го нефть с уровня выше тридцати долларов ушла ниже двенадцати. Валютная выручка страны, критически зависевшей от сырьевого экспорта, сократилась примерно вдвое за год.

Технологическое отставание к этому времени было структурным, а не догоняемым: то, за чем ещё в семидесятые ездили учиться, с ноября 1982 года находилось под согласованным режимом ограничений — списки, лицензии, кредитные условия.

Дальше — цифры конца пути.

Золотой запас. По разным оценкам, в середине восьмидесятых он составлял от шестисот до семисот с лишним тонн — расхождение в источниках здесь большое, и я не буду делать вид, что его нет.

Зато конечная точка известна точно: в октябре 1991 года Григорий Явлинский, отвечавший за переговоры об экономической помощи, публично назвал цифру около двухсот сорока тонн.

Только за 1990 год за рубеж ушло около четырёхсот семидесяти тонн — рекорд за всю историю страны.

Внешний долг. В договоре о правопреемстве, подписанном 4 декабря 1991 года, сумма долга СССР зафиксирована в девяносто три миллиарда долларов.

Это не публицистика. Это подписанный документ и публичное заявление ответственного лица.

Обстоятельства были тяжелейшими. Признаю полностью.

И тем не менее

А теперь то, ради чего материал написан.

Обстоятельства объясняют, почему выбор был трудным. Они не объясняют, почему выбор был именно таким.

Это разные вещи, и их постоянно путают.

Сокращение армии могло быть проведено с требованием встречного шага — механизм для этого существовал и работал: договор по ракетам средней дальности 1987 года был именно взаимным, с проверками и графиками.

Согласие на объединение Германии могло сопровождаться письменным условием — форма для этого существовала, ею пользовались десятилетиями.

Роспуск союзной структуры мог быть увязан с роспуском противостоящей — такое предложение звучало.

Ни одна из этих возможностей не требовала силы, денег или нефти по тридцать долларов. Все они требовали одного: потребовать.

Тяжёлое положение объясняет, почему пришлось уступать. Оно не объясняет, почему уступали без счёта.

Двойной вопрос

Есть два вопроса, и оба надо задавать одновременно, иначе получается не разбор, а агитация.

Первый. Если распад был исключительно следствием внутренних противоречий — почему внешняя стратегия, сформулированная за пятнадцать лет до того, настолько точно совпала с результатом? Директива января 1983 года ставила задачей ослабление источников поведения советского государства. К 1991 году источники ослабли до исчезновения. Совпадение слишком плотное, чтобы его не заметить.

Второй. Если распад был исполнением чужого плана — почему система оказалась настолько уязвимой, что её судьбу изменила группа людей численностью в десятки человек? Никакой план не работает на конструкции, способной сопротивляться. Значит, конструкция сопротивляться не могла — и это уже вопрос к конструкции, а не к плану.

Ответ, по-моему, лежит ровно на пересечении, и звучит он так.

Внешнее давление было условием. Внутренний кризис был средой. Решение было поступком.

Условия не подписывают документов. Среда не голосует. Автор есть только у поступка.

Это не снимает вопроса о давлении — я разбирала его два материала подряд, по директивам, со списками КОКОМ и кредитными условиями. Давление было, оно документировано и оно работало. Но давление сужает выбор, а не делает его. В сужённом до предела коридоре человек всё равно выбирает — просто цена ошибки становится непоправимой.

Чего я не утверждаю

Что каждое из перечисленных решений было ошибкой. Часть из них — вывод войск из Афганистана, договор по ракетам — я считаю правильными и объяснимыми.

Что иное решение спасло бы страну. Не знаю. Возможно, нет.

Что существовал план, по которому это делалось. Документов на это нет, и я об этом говорила прямо.

Утверждаю ровно одно, и оно проверяется списком: это были решения. Не капитуляция под огнём, не результат оккупации, не следствие поражения. Решения, принятые в кабинетах, в спокойной обстановке, людьми, которые могли решить иначе.

Что в этом самое тяжёлое

А самое тяжёлое — их будничность.

Ни одно из них в момент принятия не выглядело катастрофой. У каждого было разумное обоснование, и обоснование, как правило, честное: снять непосильную нагрузку, снизить риск войны, освободить ресурс, догнать по уровню жизни.

Катастрофа никогда не собирается из очевидных подлостей. Она собирается из разумных шагов, каждый из которых по отдельности защитим, а все вместе не оставляют ничего.

Именно поэтому меня не устраивает ни объяснение через предательство, ни объяснение через обстоятельства. Первое требует злодея, которого в документах нет. Второе требует, чтобы люди были механизмами, а они ими не были.

Вопрос, которым я закрываю этот разбор и на который у меня нет ответа.

Если условия сложились так, что защищать государство стало невыгодно тем, кто им распоряжался, — это провал конкретных людей или дефект конструкции, допускающей такое расхождение интересов?

И если второе — где в этой конструкции должен был стоять ограничитель, которого не оказалось?

Девятый материал сезона «Внутреннее давление», всего 11. В следующий раз — «Ни на дюйм на восток. Сказано трижды и не записано ни разу».

---