Он приехал в Колумбийский университет. Вернулся через двадцать пять лет

10 мая 1959 года информационное бюро Колумбийского университета выпустило пресс-релиз: четверо стажёров из России завершают годичное пребывание.

К нему прилагалось фото у входа в библиотеку — четыре молодых человека, подписаны слева направо. Один из них через тридцать лет станет главным идеологом перестройки.

Другой — генералом КГБ, а потом заочно осуждённым за государственную измену. Дальше — канал, по которому они туда попали, и то, чего в этой истории нет.

Фамилии в подписи такие: Олег Калугин, Александр Яковлев, Ю. Стожков, Геннадий Бехтерев.

О двух последних мне неизвестно почти ничего. О первых двух известно слишком много, и почти всё — задним числом.

Начнём с того, как они там оказались, потому что это документ, а не догадка.

Соглашение

27 января 1958 года в Вашингтоне подписано межправительственное соглашение об обменах в культурной, технической и образовательной областях. По фамилиям переговорщиков его называют соглашением Лейси — Зарубина.

Документ конкретен до неприличия для дипломатической бумаги. В нём прописаны пары университетов: Московский государственный с Колумбийским, Ленинградский с Гарвардским. Прописано число: по двадцать человек с каждой стороны на учебный год. Прописаны сроки поездок учёных — от двух недель до года, — и даже количество медиков в делегациях.

Соглашение было двусторонним и взаимным. Американские студенты ехали в Москву, советские — в Нью-Йорк.

И у каждой стороны была своя цель.

Советская сторона хорошо понимала, зачем ей это. Я разбирала отдельно, как с 1959 года министерство систематически направляло специалистов в США изучать планарную кремниевую технологию, и как через двенадцать лет по этой линии поедет мой отец. Технология, наука, знание о противнике.

Американская сторона свою цель изложила письменно. В официальной истории межакадемического сотрудничества сказано прямо: правительство рассчитывало, что знакомство советских учёных и инженеров с американскими достижениями будет способствовать медленной эволюции Советского Союза в сторону американского общества.

Вот это и надо держать в голове весь остаток сезона. Канал был один. Целей было две. И обе стороны свою цель записали.

Никакой конспирологии для этого не требуется. Требуется только внимательное чтение того, что опубликовано.

Как канал рос

Дальше он расширялся почти двадцать лет.

В 1972 году в Москве подписывают соглашение об обменах, отдельное соглашение о науке и технике и создают совместную комиссию.

В 1973-м в Вашингтоне подписывают одиннадцать документов сразу, включая генеральное соглашение о контактах.

В том же 1972-м учреждается Международный институт прикладного системного анализа под Веной, советским соучредителем которого выступает институт, возглавляемый зятем Косыгина.

Параллельно в Москве работают институты, чья задача — знание о противнике: ИМЭМО, ИСКАН, ИНИОН. Про них я подробно писала отдельно и повторяться не буду.

К середине семидесятых обмен по академической линии достигает максимума за всю историю — около ста шестидесяти семи человеко-месяцев в год в каждую сторону.

Это была большая, легальная, двусторонняя, растущая инфраструктура. Тысячи людей. Двадцать пять лет.

Двадцать пять лет одной биографии

Теперь по датам одного человека.

1958–1959 — Колумбийский университет, первый набор.

Дальше — аппарат ЦК, с 1965 года первый заместитель заведующего отделом пропаганды, четыре года исполняющий обязанности заведующего.

Ноябрь 1972-го — статья «Против антиисторизма» в «Литературной газете». Про то, чем это кончилось и за что именно последовало взыскание, я писала отдельно; коротко напомню только суть, потому что она здесь важна: наказали не за содержание, а за публикацию без санкции.

1973-й — посол СССР в Канаде. Десять лет.

17–24 мая 1983 года — визит в Канаду секретаря ЦК по сельскому хозяйству Михаила Горбачёва. Поездку готовит посол. Они проводят вместе несколько дней, и по всем свидетельствам именно там между ними возникают близкие отношения.

1983-й — возвращение в Москву, директор ИМЭМО. 1985-й — заведующий отделом пропаганды ЦК. 1986-й — секретарь ЦК. 1987-й — член Политбюро.

Двадцать пять лет от студенческой скамьи в Нью-Йорке до высшего органа власти в стране.

Обвинение

Теперь то, ради чего этот сюжет обычно и вспоминают.

В мемуарах бывшего председателя КГБ Владимира Крючкова, вышедших после его отсидки, сказано: с 1989 года в комитет начала поступать информация о связях Яковлева с американскими спецслужбами, а первые сведения такого рода поступали ещё в 1960 году — то есть по итогам той самой стажировки.

По изложению Крючкова, он пришёл с этим к Горбачёву — за санкцией на проверку, поскольку речь шла о члене Политбюро.

Санкции он не получил. Горбачёв, по тому же изложению, предложил поговорить с Яковлевым лично. Крючков поговорил. Ничем это не кончилось.

Что я об этом думаю

Скажу максимально ясно, потому что здесь легче всего скатиться и в одну сторону, и в другую.

Обвинение исходит от заинтересованного лица. Крючков изложил его в собственных мемуарах, после августа 1991 года, после следствия и заключения, то есть в положении человека, которому необходимо объяснить, почему он действовал так, как действовал.

Документов не предъявлено ни одного. Ни личного дела, ни донесений, ни справок — за тридцать с лишним лет, при том что архивы за эти годы открывались не раз. Историки, работавшие с материалом, говорят об этом прямо: пока нет дела и донесений, повторять формулировку означает повторять формулировку.

Яковлев обвинение отрицал — публично, при жизни, неоднократно.

Показания Калугина в этом сюжете доказательной силы не имеют вовсе: человек, заочно осуждённый в 2002 году за государственную измену, — свидетель, чьи слова нельзя положить в основание ничего.

Поэтому я не утверждаю, что Яковлев был агентом. И не утверждаю обратного. У меня нет документа ни на то, ни на другое, и придумывать его я не стану.

Более того. Я не имею права трактовать сам факт зарубежной командировки как признак — иначе мне пришлось бы применить этот признак к собственной семье, потому что мой отец ездил по такому же каналу и с прямым государственным заданием. Стажировка не улика. Это была профессия.

Что здесь на самом деле документировано

А теперь — то, ради чего материал написан, и то, что в этом сюжете обычно проскакивают мимо.

Самое интересное здесь не обвинение. Самое интересное — что государство с этим обвинением сделало.

Председатель Комитета государственной безопасности пришёл к генеральному секретарю с материалами на члена Политбюро. Процедура закончилась частной беседой.

Заметьте: чего бы эти материалы ни стоили — слабые, сильные, вздорные, — институционально произошло одно и то же. Проверки не было. Ни подтверждения, ни опровержения. Ни решения, ни отказа в решении. Вопрос просто перестал существовать.

И вот это уже утверждение не про Яковлева. Это утверждение про устройство.

В те же годы та же система работала безупречно — вниз. Офицеров, продавших секреты, устанавливали, судили и расстреливали; машина не давала сбоев. Наверх она не смотрела, и не потому, что не умела, а потому, что там начиналась зона, где вопрос решался не процедурой, а разговором.

Слой, который судит себя сам, — тема, которой в этой серии посвящено уже немало. Здесь она проступает в чистом виде: неважно, был ли в бумагах хоть один факт, если бумаги некому было прочитать по правилам.

И повторю один раз то, что говорила в прошлом материале, потому что без этого разбор нечестен: ни один рассекреченный американский документ не описывает программы работы с конкретными советскими руководителями. Ни имён, ни каналов, ни отчётности. Канал контакта документирован. Работа через канал с персоналиями — нет.

Четыре возможности

Когда историю человека такого масштаба сводят к слову «предатель» или к слову «реформатор», теряется всё содержание. Возможностей ровно четыре, и они разные.

Вербовка: человек сознательно работает в чужих интересах. Оснований в документах нет.

Идеологическое воздействие: человек не агент, но постепенно принимает чужую систему координат. Биографические основания есть — двадцать пять лет в среде, устроенной именно для этого.

Самостоятельный реформизм: человек искренне считает, что чинит собственную систему. Прямых свидетельств — больше всего, и его собственных, и чужих.

Сознательный демонтаж: человек понимает последствия и идёт на них. Это вопрос не этого сезона.

Комбинация тоже возможна, и она вероятнее любого чистого варианта.

И вопрос, который я оставляю открытым.

Чем отличается человек, которого убедили, от человека, который сам пришёл к тому же выводу, — если решения у них выходят одинаковые?

И если разницы нет для страны, есть ли она вообще?

Восьмой материал сезона «Внутреннее давление», всего 11. В следующий раз — список решений 1988–1990 годов с датами. Каждое из них принято в Москве, ни одно не принято под давлением силы, и каждое объективно совпало с чужим интересом. Разбираю, что из этого следует и что из этого не следует.

---