26 мая 1972 года две страны подписали, что не будут защищаться

26 мая 1972 года в Москве подписали два документа. Первый ограничивал наступательные вооружения. Второй — противоракетную оборону, то есть защиту. Логика второго кажется вывернутой наизнанку: державы обязались не прикрывать себя. Ниже — почему это было единственно разумным решением, что оно означало на деле — и почему ровно в этот момент восприятие Советского Союза в Вашингтоне начало меняться.

Договор, запрещающий защиту

Сначала про логику, потому что без неё документ выглядит абсурдом.

Пока у сторон нет противоракетной обороны, положение устойчиво самым мрачным из возможных способов: тот, кто ударит первым, получит ответный удар и погибнет вместе с противником. Нападать бессмысленно. Равновесие держится на симметрии беззащитности.

Теперь допустим, одна сторона строит систему, прикрывающую её территорию. Что происходит?

Происходит следующее: у неё появляется соблазн ударить первой. Не потому, что она этого хочет, а потому, что теперь это арифметически возможно — первый удар выбивает большую часть чужих ракет, а остаток перехватывает оборона.

И противная сторона это понимает. Ей остаётся одно из двух: либо строить свою систему в том же темпе, либо наращивать наступательные силы так, чтобы никакая оборона не справилась.

То есть щит порождает не безопасность, а гонку. Защита оказывается провокацией.

Именно это и записано в договоре 1972 года. Стороны ограничили себя двумя районами размещения противоракетной обороны каждая — через два года сократили до одного, — и тем самым зафиксировали: население не прикрывается, потому что прикрытие делает войну мыслимой.

Я не знаю других примеров, когда бы два государства письменно обязались не защищать собственных граждан ради того, чтобы никто не начал.

Второй документ того же дня — временное соглашение по наступательным вооружениям — замораживал число пусковых установок на достигнутом уровне на пять лет.

А тремя днями позже, 29 мая, подписали документ, о котором помнят гораздо реже: «Основы взаимоотношений» — двенадцать принципов, среди которых мирное разрешение споров, признание суверенитета и невмешательство во внутренние дела.

Это и есть высшая точка. Дальше в эту сторону не заходили никогда.

Что значило слово «паритет»

Паритет — не про равное количество железа. Он никогда не был равным: структура сил у сторон различалась, у одних больше подводных лодок, у других больше тяжёлых ракет.

Паритет означал другое. Он означал, что ни одна сторона не может рассчитывать на победу.

Не «победит с большими потерями». Не «победит ценой миллионов». Именно не может — потому что при любом сценарии первого удара уцелевшего чужого арсенала хватает, чтобы уничтожить нападавшего.

Договор 1972 года — юридическое признание этого факта обеими сторонами. И для темы сезона это ключевое звено.

С мая 1972 года военная победа над Советским Союзом была исключена — не риторически, а физически, и это было записано в договоре, который стороны сами и подписали.

Отсюда единственный вопрос, который остаётся у стороны, не согласной жить с ничьей: если нельзя выиграть силой — чем можно?

Ответ найдут через четыре года, и об этом будет отдельный разбор.

Как в это время менялась карта

Теперь вторая половина материала, и её надо смотреть не нашими глазами, а глазами американского стратегического аппарата тех лет. Не задним числом, не из 1991 года. Из 1975-го.

До этого противник был понятен и локализован: главные силы в Европе, линия соприкосновения проходит по Германии, спор идёт о центральном фронте.

За несколько лет картина меняется.

Флот выходит в океан. Военно-морские манёвры 1970 и 1975 годов проводятся одновременно в нескольких океанах — этого раньше не было в принципе. Появляются пункты базирования вне традиционной зоны.

В апреле 1975 года союзник Соединённых Штатов во Вьетнаме перестаёт существовать, и войну, шедшую десять лет, американцы проигрывают.

В том же 1975-м в Анголе после ухода португальцев к власти приходит движение, опирающееся на советскую военную помощь и кубинский контингент.

В 1977–1978 годах то же самое происходит на Африканском Роге: Эфиопия переходит в советскую орбиту, и переход обеспечивается военно-технически.

Плюс Куба, Южный Йемен, Ирак, Сирия, Индия, десятки программ военно-технического сотрудничества с развивающимися странами.

Соберите это в одну картину, и вы получите то, что видели в Вашингтоне: противник, которого нельзя победить войной, одновременно перестал быть европейским и стал глобальным.

Оговорка, без которой всё это неверно

Здесь легче лёгкого свалиться в приятную неправду, и я этого делать не буду.

Ничего из перечисленного не означает, что Советский Союз побеждал.

Экономически он не превосходил Соединённые Штаты ни в один год своей истории и не приближался к этому. Технологическое отставание в ключевых отраслях было реальным — я писала об этом в предыдущем материале, где речь шла о том, зачем вообще ездили учиться. Сельское хозяйство требовало импорта зерна. Валютная выручка зависела от сырья.

Более того. Значительная часть глобального присутствия была не приобретением, а нагрузкой: союзников содержали, поставки шли в кредит, кредиты не возвращались.

Всё это правда одновременно с предыдущим разделом. Держава может расширять влияние и надрываться на этом расширении — и то и другое сразу.

Но американский истеблишмент оценивал не советскую экономику. Он оценивал военный баланс, географию присутствия и направление изменений. И по всем трём параметрам направление ему не нравилось.

Восприятие угрозы — самостоятельная величина. Оно не обязано совпадать с реальным положением дел, и решения принимаются по нему, а не по истине.

Три вещи, сошедшиеся к середине семидесятых

Соберём.

Первое: победа силой юридически и физически исключена — и обе стороны это подписали.

Второе: противник вышел за пределы прежней географии.

Третье — и об этом будет следующий материал — в самих Соединённых Штатах в это время рушится послевоенная экономическая конструкция.

Три обстоятельства, наложившиеся друг на друга в течение нескольких лет.

Из такого сочетания стратегия рождается почти автоматически. Не по чьему-то злому умыслу, а потому, что аппарат, обнаруживший себя в подобном положении, начинает искать выход — и находит его там, где не действует запрет на войну.

Отсюда вопрос.

Если военная победа стала невозможной физически и была признана невозможной юридически — что остаётся стороне, которая не согласна с ничьей?

Третий материал сезона «Внутреннее давление», всего 11. В следующий раз — 15 августа 1971 года, осень 1975-го, крупнейший город страны на грани банкротства и слово, которого до этого не было ни в одном учебнике.

---