Мальчишки, которым не досталось своей войны

Солдат, призванный в 1980 году, родился примерно в 1960-м. Его детство пришлось на двадцатилетие Победы, отрочество — на двадцатипятилетие, юность — на тридцатилетие.

Он вырос внутри одной фразы, которую его поколение говорило о себе само: нам не досталось войны.

Им досталось. Не той и не так, как они себе представляли. Но досталось.

Из чего их сделали

Эту формулу сегодня охотно списывают на пропаганду. Она к ней не сводится: пропаганда её не сочиняла, она её только подхватила.

Великая Отечественная была для мальчишек шестидесятого года рождения не историческим сюжетом. Она была нормативным образцом биографии — единственной формой, в которой мужская жизнь получала окончательное подтверждение.

Преподавалась эта норма ежедневно и далеко не только на уроках.

Военруками в школах работали фронтовики. Они говорили о войне не как о бедствии, а как о работе, которую пришлось делать и которую сделали. Существовала разветвлённая сеть военно-прикладной подготовки: ДОСААФ с парашютными вышками и стрелковыми тирами, разрядные нормативы, военно-спортивные игры со штабами и разведкой, учебные пункты при заводах.

Мальчик из районного города к семнадцати годам мог иметь прыжки с парашютом, разряд по стрельбе и точное представление о том, чем десантник отличается от мотострелка.

А ещё было кино, и его надо назвать поимённо, потому что оно работало сильнее любого урока.

«Офицеры» 1971 года, где всё сформулировано в шесть слов: есть такая профессия — Родину защищать. «В бой идут одни „старики“» 1973-го, после которого мальчишки шли записываться в лётные.

«Белорусский вокзал» 1970-го — про то, что война не кончается, когда её объявляют оконченной.

«Несокрушимая и легендарная» — песня 1943 года, которую в этой стране знали все и в которой армия названа ровно так, как её тогда и понимали.

Мы привыкли считать, что это была декорация.

Не была.

Двор

Существеннее всякой формальной подготовки была неформальная иерархия. Во дворе и в школе трусость была приговором окончательным — не подлежащим обжалованию и не искупаемым ничем.

Это единственное, чего нельзя восстановить постановлением: двор либо есть, либо его нет.

Что произошло, когда объявили

С 1980 года в военкоматы, штабы частей и политотделы пошли обращения с просьбой о направлении в Демократическую Республику Афганистан.

Писали срочники из частей, стоявших в Союзе, — те, кто попал в Прибалтику или Забайкалье и считал себя обойдённым. Писали офицеры, для которых перевод означал понижение бытовых условий, разлуку с семьёй и резкое повышение риска. Писали выпускники училищ, выбиравшие распределение. Писали те, кого уже комиссовали, и те, кому по возрасту было поздно.

Здесь я остановлюсь и назову границу, потому что это место, где легче всего испортить весь текст.

Сплошной статистики добровольчества не существует. Отдельного учёта таких рапортов никто не вёл. Любая цифра, которую я бы здесь назвала, не имела бы под собой документального основания.

Явление документируется — по мемуарам командиров, по ведомственной переписке, по свидетельствам работников военкоматов, по самому факту устойчивой практики отказа в удовлетворении таких рапортов. Масштаб не документируется никак.

Соблазн написать «десятки тысяч» велик, и он тем сильнее, чем дороже мне предмет. Я от цифры отказываюсь. Кто её напишет — получит первое же возражение по существу и потеряет вместе с ней всё, что доказуемо.

Три слоя, и без ханжества

Доказуемо вот что: рапорты подавались, подавались не единицами и подавались добровольно.

Мотивы шли тремя слоями: поколенческий — проверка себя, которой иначе не представится; профессиональный — офицер, желающий делать своё дело по-настоящему, а не на учении; и прагматический, о котором тоже надо честно: льготы, выслуга, продвижение, машина вне очереди.

Наличие третьего не отменяет первых двух. Человек, идущий на войну, редко движим одним побуждением, и тот, кто изображает его иначе, делает из живого мальчика плакат. Плакатов у нас уже было достаточно, и именно они потом позволили сказать про этих ребят самое обидное.

Они знали про цинк

А теперь главное, что существеннее любой статистики.

С 1981 года в Союз шли гробы. Знание о том, что происходит за рекой, расходилось быстрее официальных сводок и вопреки им — через вернувшихся, через письма, через похороны в соседнем дворе.

Первая волна добровольцев могла не понимать, куда идёт.

Вторая и третья понимали.

Они писали рапорты, зная про цинк.

Розенбаум, побывавший там сам, напишет об этом «Монолог пилота „Чёрного тюльпана“» — про Ан-12, увозивший погибших домой. Это не песня про подвиг. Это песня про работу, от которой некуда деться, и про мальчиков, которых везут обратно.

Её знает наизусть каждый, кто там был. И каждый, у кого оттуда кто-то не вернулся.

Я тоже её знаю наизусть. И каждое пятнадцатое февраля, когда я иду туда, куда хожу все эти годы, она у меня в голове играет сама, без всякого повода.

Они сочинили себе песни сами

Есть в этой истории сюжет, который я считаю решающим, — и он почти нигде не рассказан.

У этой войны не было официальной песни. Государство, не называвшее войну войной, не собиралось и петь о ней.

Тогда воюющие написали её себе сами.

Самые известные вещи начального периода — 1980–1983 годов — сочинили офицеры отряда специального назначения КГБ «Каскад» Юрий Кирсанов и Игорь Морозов. «Опять тревога», «Зорька», «Кукушка» — сегодня это считается эталоном жанра.

Тогда их исполняли подпольно.

В апреле 1983 года в Афганистан прибыл военный дирижёр капитан Андрей Сухов, тридцати двух лет, выпускник консерватории. Начальник штаба 108-й мотострелковой дивизии поставил ему задачу: организовать концерт к 9 мая на базе в Баграме. Из этого вырос ансамбль «Каскад», названный в честь того самого отряда, чьи песни ходили по частям из рук в руки.

Петь «афганские» песни разрешали с неохотой. Зелёный свет ансамбль получил только в 1985 году — через шесть лет после начала войны.

В августе 1985-го в расположении 2-й роты 1-го батальона 350-го парашютно-десантного полка появились «Голубые береты»: Сергей Исаков, Игорь Иванченко, старшина роты Олег Гонцов, позже Сергей Яровой. Первый концерт — вечером 19 ноября 1985 года в солдатском клубе полка.

Один замполит обронил тогда фразу, которая стоит целого исследования: один концерт «Каскада» стоит ста часов политработы.

Дважды взяли своё сами

Теперь сложите две вещи, и вы увидите ту войну целиком.

Имя себе эти люди не выбирали — «шурави» им дала противоположная сторона, потому что своё государство имени не дало.

Песню себе они написали сами и пели её подпольно, потому что своё государство петь не разрешало.

Ни имени, ни голоса сверху не выдали. И то и другое они добыли сами — одно у противника, другое вопреки запрету.

Вот на этом фоне и надо читать всё остальное: и постановление 1989 года, и пять слов в окне собеса. Люди, которым не дали даже спеть о себе, потом узнали, что и дело их осуждается.

Один случай поимённо

Там, где нет статистики, остаются отдельные случаи.

Карен Микаэлович Таривердиев, 1960 года рождения, сын композитора Микаэла Леоновича Таривердиева, имел законную бронь. Он пришёл в Черёмушкинский военкомат и попросил призвать его несмотря на бронь. Его призвали.

Отец не препятствовал. Когда знакомые спросили композитора, неужели он не может уберечь родного сына от Афганистана, тот ответил вопросом: а что, вместо моего сына на войну должен был поехать сын уборщицы?

Дальше — специальная разведка ГРУ, орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, пять ранений.

Тип, а не исключение

Теперь можно сказать то, ради чего я села писать.

Человек, у которого потребность в осмысленном действии превышает инстинкт самосохранения, есть в любом обществе. Вопрос только в том, много его или мало и что общество с ним делает.

К концу семидесятых Советский Союз располагал этим типом в массовом количестве. Он производил его почти непреднамеренно — школой, кино, книгами, памятью о сорок первом, живыми фронтовиками, у которых можно было спросить, и двором, где не прощали.

Афганская кампания застала последнее поколение, в котором этот тип был массовым. Дальше его станет меньше.

В 1979-м сырьё ещё было. В 1989-м его ещё хватало. К 1991-му хватило уже не на всё.

И это, если хотите знать моё мнение, и есть настоящий итог того десятилетия. Не территория, не деньги, не строчки в договорах. Люди, которых больше не производят.

Что с ними сделали

Через десять лет после начала той войны словосочетание «интернациональный долг» стало непроизносимым без усмешки. Ещё через несколько — им отвечали в собесах пятью словами: мы вас туда не посылали.

Обе эти операции проделали с людьми, которые в семнадцать прыгали с парашютной вышки, а в девятнадцать писали рапорт.

Я не знаю, как это назвать вежливо, и не буду искать.

Каждое пятнадцатое февраля их становится меньше. Это простая арифметика, и она никого не щадит.

Мальчишки шестидесятого года рождения сегодня — люди за шестьдесят пять. Те, кто дожил.

Вопрос, на который у меня нет документа: сколько поколений нужно, чтобы такое сырьё восстановилось?

И восстанавливается ли оно вообще — или производится однократно, при определённом устройстве страны, и вместе с этим устройством исчезает навсегда?

Пятый материал сезона «Шурави», всего 11. В следующий раз — о том, как целая дивизия вышла из строя без единого выстрела противника.

---