Он отказался от брони

В 1979 году девятнадцатилетний москвич пришёл в Черёмушкинский военкомат и попросил призвать его в армию. У него была законная бронь. Фамилия была Таривердиев.

В военкомате удивились. И призвали.

Отец — Микаэл Таривердиев, автор музыки к «Семнадцати мгновениям весны» и «Иронии судьбы». Когда знакомые спросили композитора, неужели он не может уберечь сына от Афганистана, тот ответил одиннадцатью словами.

Скажу сразу, с чем я к этому подхожу

Я не собираюсь притворяться, что пишу об этом отстранённо.

Каждое пятнадцатое февраля я хожу на памятные мероприятия. Не по обязанности и не по должности — просто хожу, как ходят к своим. И каждый раз вижу одно и то же: их становится меньше, они седеют, и страна вокруг них по-прежнему не очень понимает, кто эти люди и что они, собственно, сделали.

Так что заранее: беспристрастности здесь не будет. Будет точность — за неё я отвечаю. А отношение своё я прятать не стану, потому что прятать его — значит соглашаться, что стыдиться есть чего.

Стыдиться нечего.

Отец

Микаэл Леонович Таривердиев написал музыку, которую в этой стране знали наизусть все.

«Семнадцать мгновений весны». «Ирония судьбы». Мелодии, под которые выросло несколько поколений и под которые эти поколения понимали про себя что-то важное.

Положение его позволяло решить практически любой бытовой вопрос. Тем более такой.

Сын Карен Микаэлович Таривердиев родился в 1960 году. К призывному возрасту он подходил с полным набором оснований остаться: бронь, отцовское имя, Москва.

Он отказался от всего этого сам. Не тайком и не назло — отец знал и не препятствовал. Карен потом вспоминал постоянную отцовскую фразу: давай сам, парень, вперёд.

Вопрос, который ему задали

Через какое-то время знакомые спросили композитора о том, что казалось им очевидным: неужели он не может уберечь родного сына от Афганистана.

Ответ известен в двух близких редакциях. Различаются они построением фразы, смысл во всех версиях один:

«А что, вместо моего сына на войну должен был поехать сын уборщицы?»

Больше подобных вопросов ему не задавали.

Границу проведу здесь же, чтобы не возвращаться. Это мемуарное свидетельство, а не документ: оно приводится в интервью самого Карена Таривердиева и в воспоминаниях его сослуживцев. Разночтения в формулировке я называю честно, потому что они есть. Мотивов отца я не реконструирую — документа на них не существует, и додумывать я не буду.

Но два обстоятельства проверяемы и ни от чьих слов не зависят: бронь была, и он от неё отказался.

Одиннадцать слов против целой эпохи

Сегодня массовость афганского добровольчества объясняют чем угодно, кроме содержания. Обманом. Пропагандой. Отсутствием выбора. Льготами.

С сыном Микаэла Таривердиева ни одно из этих объяснений не работает. Выбор у него был полный. Он мог не идти, и никто бы не заметил.

Одиннадцать слов, сказанных отцом, содержат то, что сегодня объяснить труднее всего.

Долг понимался не как обязанность бедных. Он понимался как обязанность общая — и первым признаком того, что понимание подлинное, была готовность применить его к себе, имея полную возможность не применять.

Это поколение выросло на «Несокрушимой и легендарной» — на песне 1943 года, которую пели на всех парадах и в которой армия названа именно так: несокрушимой. Оно выросло на «Офицерах» 1971 года, где сформулировано в шесть слов: есть такая профессия — Родину защищать.

Мы привыкли считать, что это была декорация. Мальчик с бронью, пришедший в военкомат проситься, — доказательство обратного.

Что было дальше

Карен Таривердиев не отслужил срок и не вернулся к музыке. Он стал офицером специальной разведки Главного разведывательного управления.

Орден Красного Знамени. Два ордена Красной Звезды. Пять ранений.

Весной 1985 года он оказался с тяжёлым ранением в московском военном госпитале. Отец приехал к нему сразу.

Это была весна, когда работа разведки на той войне вышла на предельную интенсивность. В марте 1985-го развернулись управления 15-й и 22-й отдельных бригад специального назначения с восемью отрядами вдоль пакистанской и иранской границ. В апреле произошло восстание пленных в Бадабере. Госпитальная койка в Москве была частью этого же марта и апреля.

Он считал по-другому

А теперь то, ради чего я вообще села писать этот текст.

Главным своим достижением за все годы Афганистана Карен Микаэлович Таривердиев называл не ордена.

Он называл им то, что под его командованием за всю войну был убит один рядовой.

Один.

Человек с тремя боевыми наградами и пятью ранениями вёл счёт не по наградам и не по ранениям. Он вёл его по чужим жизням, за которые отвечал. И считал, судя по всему, каждый день.

Вот это и есть офицер той армии. Не парадный, не плакатный — рабочий. Тот самый тип, которого Советская армия не производила с мая 1945 года, потому что тридцать четыре года не вела длительных боевых действий: были учения, были командировки советников, не было поколения командиров, знающих войну не по описанию.

Афганистан создал это поколение за девять лет и за очень конкретную цену.

Такого командира нельзя вырастить программой боевой подготовки. Его выращивает война, и дешевле не бывает.

К 1989 году в Вооружённых Силах этот слой был. Что с ним сделали потом — я расскажу в этом сезоне отдельно, и без спокойствия в голосе.

Совпадение, от которого не отделаться

Есть обстоятельство, из которого я не делаю вывода, но назвать обязана.

Микаэл Таривердиев написал музыку к «Семнадцати мгновениям весны» — фильму о советской разведке, который сформировал у целого поколения представление о том, как эта работа выглядит.

Его сын стал офицером военной разведки.

Связи между одним и другим не доказать, и сам Карен, судя по его словам, к отцовской славе относился без всякого пиетета. Но совпадение из тех, что эпоха производит сама, а мы потом не знаем, куда его девать.

Он написал об этом сам

Карен Таривердиев ушёл в августе 2014 года. Ему было пятьдесят четыре.

В последние годы он написал цикл рассказов об афганской войне и сам называл их жёсткими и горькими. Он был уверен, что, став профессиональным военным, сделал в жизни правильный выбор, и говорил это прямо.

Про фильмы о той войне, снятые позже, он возмущался количеством вранья в деталях.

Я его понимаю. Про эту войну соврали столько, что правда теперь кажется преувеличением.

Пятнадцатого февраля я снова пойду туда, куда хожу каждый год.

Там будут люди, которые в девятнадцать лет писали рапорты, зная про цинк, — потому что с 1981 года гробы шли в Союз и молчание вокруг них было громче любых сводок. Там будет минута, когда никто ничего не говорит.

И там всегда стоит вопрос, который я не могу закрыть.

Что было в той стране, в тех школах и в тех дворах такого, что мальчик, имевший все основания остаться, шёл просить, чтобы его взяли?

И есть ли сегодня хоть что-нибудь, ради чего девятнадцатилетний москвич отказался бы от брони?

Второй материал сезона «Шурави», всего 11. В следующий раз — о том, какую задачу получила самая первая часть, вошедшая за реку 25 декабря 1979 года. Она оказалась неожиданной.

---