Одна подпись — за отречение. Другая — за Красную армию

30 мая 1920 года «Правда» напечатала воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» — призыв забыть прежние обиды и идти в Красную армию защищать страну от польского наступления. Под воззванием стояла подпись Алексея Алексеевича Брусилова, автора прорыва 1916 года и последнего Верховного главнокомандующего императорской армии.

Три года и три месяца назад тот же человек поставил подпись прямо противоположного смысла.

2 марта 1917 года, командуя Юго-Западным фронтом, Брусилов высказался за отречение императора — вместе с другими командующими, к которым обратились из Ставки.

Один человек. Одно сословие. Две подписи, между которыми три года.

Стоит напомнить, кто это был, потому что вес подписи здесь решает всё. Генерал от кавалерии с 1912 года, генерал-адъютант с 1915-го. Автор наступления Юго-Западного фронта летом 1916 года — единственной операции мировой войны, вошедшей в историю под именем своего командующего. С 22 мая по 19 июля 1917 года — Верховный главнокомандующий русской армии.

К 1920 году это было самое известное живое военное имя России, и по обе стороны фронта это понимали одинаково.

Что произошло в этом промежутке — вопрос, ради которого стоит разбирать его биографию, а не только даты.

Цена была внесена раньше выбора

У Брусилова был единственный сын — Алексей Алексеевич Брусилов-младший, штабс-ротмистр лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. В 1919 году он командовал кавалерийской бригадой в Красной армии.

В том же году он попал в плен к белым.

Здесь я обязана остановиться и развести версии, потому что бесспорной картины нет.

Большинство исследователей считает, что Брусилов-младший был захвачен частями Добровольческой армии и расстрелян; указывают и на возможные обстоятельства — станция Золотарёво под Орлом, октябрь 1919 года, вместе с чинами штаба красного генерала Станкевича, которого повесили. По другой версии, не имеющей убедительных подтверждений, он перешёл к белым рядовым и вскоре умер от тифа.

Сам отец был убеждён в первом: что сына казнили, когда белые его опознали.

Что здесь документируется твёрдо — так это правило, при котором такой исход был закономерен. 27 ноября 1918 года Деникин издал приказ, грозивший суровым и беспощадным военно-полевым судом всем офицерам, служащим в Красной армии и не перешедшим добровольно на сторону белых. Приказ этот в деникинских армиях исполнялся.

Так или иначе, к 1920 году Брусилов был человеком, потерявшим единственного сына на той войне и на той стороне, к которой в итоге пришёл сам.

Личная цена оказалась внесена раньше самого выбора.

Весна 1920-го

После Октября немолодой и больной генерал несколько лет жил в Москве частным лицом. Никаких должностей он не занимал и никого ни к чему не призывал.

Поводом стало внешнее нашествие.

Весной 1920 года польская армия наступала на Украине. Брусилов по собственной инициативе — не по назначению и не по просьбе — создал и возглавил Особое совещание при главнокомандующем всеми вооружёнными силами Республики. Цель его он видел в выработке мер против иностранного вторжения.

30 мая появилось воззвание.

Имя сработало как камертон. В военкоматы в первые же дни явились тысячи офицеров, прежде уклонявшихся от службы.

Здесь надо понимать механику. Этим людям не предлагали ни карьеры, ни жалованья, ни безопасности — им предлагали пойти служить власти, которая три года назад лишила их всего. Единственным, что перевешивало, была подпись под текстом: если Брусилов зовёт, значит, речь идёт не о партии, а о стране.

Сам он никакой командной должности за это не получил и не искал: его положение оставалось скорее советническим. В 1923 году он был назначен главным инспектором кавалерии Красной армии.

Ответ прежнего круга был мгновенным и предсказуемым. Для непримиримой эмиграции это была измена: «изменил России, предал народ Брусилов», — писали о нём.

В остроте обвинения — мера поступка. Никто не бранится так на человека, чей голос ничего не значит.

Место, где всё усложняется

А теперь то, без чего этот материал был бы недобросовестным.

Брусилов оставил мемуары. Первый том, о службе в императорской армии, многократно издавался в СССР. Второй — о жизни после Октября — записан его женой Надеждой Брусиловой-Желиховской со слов мужа в 1925 году в Карловых Варах.

Вдова уехала из Советской России в 1930 году, вывезла архив и рукопись и в 1932 году передала их в Русский заграничный исторический архив в Праге.

Второй том носит резко антибольшевистский характер — с прямыми негативными оценками руководителей революции.

Последствие было соответствующим: имя Брусилова почти на тридцать лет исчезло из советских военных учебников и исторических книг. В 1961–1962 годах Главное архивное управление при Совете Министров СССР заказало лингвистическую и графологическую экспертизу рукописи, после чего имя вернули.

Спор о подлинности и об авторстве второго тома я не решаю и решать не берусь. Скажу только, что он существует и что он серьёзный.

Почему это не отменяет 1920 год

И вот здесь — правило, которым я пользуюсь во всей серии.

Твёрдо, как факт, утверждаются поступки и документы. Мотивы, настроения и позднейшие переживания остаются открытым вопросом всюду, где не подтверждены прямо.

Воззвание 30 мая 1920 года напечатано. Особое совещание создано по его инициативе. Тысячи офицеров пришли в военкоматы после его подписи. Всё это установлено независимо от того, что он думал о большевиках наедине с женой пять лет спустя.

Поступок и мнение — разные вещи, и они могут расходиться в одном человеке.

Более того: если второй том подлинный, поступок 1920 года становится не слабее, а сильнее. Человек, не любивший новую власть, всё равно позвал офицеров защищать страну, когда на неё шли извне. Это и есть различение, вокруг которого строится вся серия: лояльность форме власти — одно, лояльность длящемуся телу страны — другое.

Брусилов умер 17 марта 1926 года в Москве, от воспаления лёгких, семидесяти двух лет. Похоронен со всеми воинскими почестями на Новодевичьем.

Остаётся вопрос, и я задаю его без готового ответа.

Что весит больше — поступок или позднейшее слово?

Если человек сделал шаг, изменивший тысячи чужих судеб, а потом наедине сказал, что думает обо всём этом иначе, — каким считать его выбор? Тем, что он сделал, или тем, что он сказал?

Русская история XX века задаёт этот вопрос постоянно, и на разных её этажах на него отвечали противоположно: сначала имя вычеркнули из-за слова, потом вернули после экспертизы.

Тридцать пять лет между его смертью и возвращением имени в учебники — это и есть цена, которую та эпоха назначила за расхождение между поступком и словом.

Мой ответ — по поступку. Но я понимаю, почему он не единственный возможный.

Четвёртый материал сезона «Парадокс выбора», всего 11. В следующий раз — тот же лагерь, та же катастрофа — и противоположный финал. Генерал, который в 1944 году надел мундир армии, пришедшей уничтожить его страну.

---