Белый генерал учил красных командиров тому, как он их бил

11 ноября 1921 года к причалу севастопольской бухты швартуется итальянский пароход «Жан». По трапу на берег красной России сходит генерал-лейтенант Яков Слащёв — тот самый Слащёв-Крымский, что двумя годами раньше держал против красных Крым и вешал красных в Крыму, не спрашивая суда. На пирсе группу встречают сотрудники ВЧК.

Амнистия объявлена восемь дней назад.

Постановление ВЦИК от 3 ноября 1921 года распространялось на рядовых участников белых армий. Слащёв рядовым не был. Он был генерал-лейтенантом, командовавшим обороной полуострова, и в Севастополе у каждого второго встречного мог найтись к нему личный счёт.

Цену этой бумаги он назвал сам, ещё в Константинополе: никакая охранная грамота не поможет, если на улице его встретит и узнает кто-нибудь из тех, у кого он расстрелял или повесил в Крыму близкого человека.

Оговорю статус: слова эти дошли через мемуарную традицию, в записи чекиста Фомина. Это характеризующее свидетельство, а не документ, и я привожу его именно так.

Он сошёл по трапу.

Что он оставил позади

К ноябрю 1921 года возвращаться ему было почти не к чему и по ту сторону.

В эмиграции, в Константинополе, Слащёв вступил в острый конфликт с Врангелем — главнокомандующим, под чьим началом он оборонял Крым. Итог конфликта: увольнение со службы и суд чести.

Человек, получивший за оборону полуострова почётную приставку к фамилии, оказался в чужом городе без армии, без должности и без своего круга.

Дальше начинается то, чего его прежний лагерь не простил ему никогда.

Личный поезд Дзержинского

В Москву Слащёв выехал не под конвоем. Он выехал в личном поезде Феликса Дзержинского.

23 ноября 1921 года «Известия» опубликовали официальное правительственное сообщение о возвращении группы.

С июня 1922 года бывший белый генерал — преподаватель тактики Стрелково-тактических курсов усовершенствования командного состава РККА «Выстрел». Курсы размещались в Лефортове, в Екатерининском дворце; преподаватели жили рядом, на Красноказарменной.

И вот главное, ради чего этот сюжет вообще стоит рассказывать.

Среди разбираемых им на занятиях операций были его собственные крымские действия. То есть он объяснял красным командирам, как он их бил, — по шагам, с картой, с разбором собственных решений.

В аудитории сидели люди, воевавшие против него лично. Часть из них через двадцать лет станет маршалами Великой Отечественной.

Работал он всерьёз, и это тоже документируется. В 1924 году вышла его книга «Крым в 1920 году. Отрывки из воспоминаний». Дальше — статьи в профессиональной печати: «Манёвр как залог победы» в журнале «Выстрел» в 1926-м, «Борьба с десантами» в «Войне и революции» в 1927-м, «Мысли по вопросам общей тактики» в 1929-м.

Последняя работа вышла в год его смерти.

Утро 11 января 1929 года

В этот день Слащёв, никого не предупредив, не явился на занятия.

Его застрелили в собственной комнате при школе, в доме на Красноказарменной. Стрелявшего задержали на месте. Он назвал фамилию — Лазарь Львович Коленберг — и тут же дал подробные признательные показания: он мстил за брата, казнённого, по его словам, по распоряжению Слащёва в Крыму в 1920 году.

Убийца известен, задержан и сознался в первый же час.

Следствие шло полгода.

Сначала им занялось ОГПУ — не исключалась политическая подоплёка. Затем материалы ушли в Московскую губернскую прокуратуру, которая признала убийцу невменяемым и вернула дело обратно. После дополнительной проверки было вынесено окончательное заключение: психиатрической экспертизой Коленберг признан невменяемым в момент преступления.

Дело прекратили и сдали в архив. Коленберга выпустили на свободу.

Здесь я обязана остановиться

Из этой развязки естественно вырастает версия о заказном характере убийства. Её высказывают, и основания у неё понятные: полугодовое следствие по делу с задержанным и сознавшимся убийцей, невменяемость, освобождение.

Доказательств у этой версии нет. Есть обстоятельства, которые она объясняет лучше официальной, — и это не то же самое.

Оставляю вопрос открытым. Установлено: Слащёв убит 11 января 1929 года; убийца назвал мотивом личную месть; дело прекращено по невменяемости; убийца освобождён.

Семь лет и два месяца прошло между трапом в Севастополе и выстрелом в Лефортове. Ровно та цена, которую он назвал себе сам на константинопольской даче.

Тот же старт, противоположный финал

Чтобы поступок Слащёва не выглядел единственно возможным, рядом надо положить другую судьбу — из того же лагеря и той же катастрофы.

Пётр Николаевич Краснов, атаман Всевеликого войска Донского, писатель, кумир непримиримой эмиграции. Та же точка старта в 1917 году, тот же выбор впереди.

Он выбрал противоположное и держался выбора до конца. Сначала ставка на германские штыки ещё в 1918-м. Затем десятилетия эмигрантской непримиримости. С марта 1944 года — Главное управление казачьих войск при германском министерстве восточных оккупированных территорий, то есть формирование частей, воюющих против собственной страны.

16 января 1947 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Краснов был казнён — вместе со Шкуро и другими атаманами того же пути.

Два белых генерала. Один лагерь, одна катастрофа, одна развилка.

Один вернулся под реальный риск расправы — потому что Россия для него продолжалась и под красным флагом. Другой надел мундир армии, пришедшей эту Россию уничтожать, — потому что для него Россия кончилась вместе со старой формой.

Критерий, который здесь работает

Разница между этими двумя путями не в убеждениях и не в биографии. Она в одном вопросе, который каждый из них решил для себя сам.

Есть лояльность к форме власти — к режиму, к порядку, при котором человек занимает своё место. В обычное время она неотличима от всякой другой.

И есть лояльность к длящемуся телу страны, независимо от того, какую форму оно в данный момент приняло.

Различаются они только в момент, когда форма рушится. Первая рушится вместе с ней. Вторая — нет.

Отсюда и граница, без которой этот тезис стал бы оправданием чего угодно: служить наличной форме можно ровно до тех пор, пока она сохраняет страну, а не упраздняет её. Военспец 1918 года служил новой власти, потому что она, при всей чуждости, страну собирала. Краснов 1944 года служил той, которая её уничтожала.

Один критерий. Два противоположных ответа.

Остаётся вопрос, и я задаю его всерьёз, потому что своего ответа у меня нет.

Слащёв вешал. Это установлено, он этого не отрицал, и брат Коленберга — если версия убийцы верна — погиб по его распоряжению.

Можно ли считать своим человека, который убивал твоих, — если он вернулся служить твоей стране и служил ей до последнего дня? Проходит ли граница по поступку или по крови?

Красная Россия ответила на это утвердительно: дала амнистию, поезд, кафедру. Прежний лагерь ответил проклятием.

Своё имя он, к слову, так и не отстоял. В памяти он остался под чужим — генералом Хлудовым из булгаковского «Бега».

Второй материал сезона «Парадокс выбора», всего 11. В следующий раз — он был не один. Сколько офицеров императорской армии на самом деле служило в Красной, и сколько из них ей изменили — цифра неудобна обеим сторонам спора.

---