Каждый его приказ нуждался во второй подписи. Без неё он был ничем

6 апреля 1918 года народный комиссар по военным делам Лев Троцкий подписал «Положение о военных комиссарах, членах военных советов». С этого дня приказ командира Красной армии без второй подписи — комиссарской — не действовал. Тысячи из тех, кто эту подпись над собой получил, ещё недавно носили погоны той армии, которую большевики называли контрреволюционной.

Первый сезон этой серии заканчивается сословием, которое получило права без обязанностей и на этом основании себя разрушило. Второй начинается с прямо противоположной конструкции: обязанность без права на доверие.

Разница стоит того, чтобы задержаться на ней перед тем, как сезон начнётся.

Дворянство и военспец: два ответа на один вопрос

Вопрос, вокруг которого выстроена вся эта серия, один: что делает служилый слой со страной, когда страна меняет форму.

Дворянство 1762 года получило ответ в виде манифеста: служить больше не обязательно, права остаются. Сто пятьдесят пять лет спустя, когда стране понадобилась защита, отвечать оказалось некому — сословие давно перестало быть тем, что защищает.

Номенклатура прошла тот же путь короче: получила права без обязанностей уже внутри советского проекта — и, как разобрано в первом сезоне, обменяла государство на личное благополучие, когда государство стало этим правам мешать.

В обоих случаях конструкция одна: право отделяется от обязанности, и слой, у которого есть первое без второго, рано или поздно распоряжается страной как собственностью.

Второй сезон открывает случай, где эта конструкция перевёрнута.

Двуначалие

К весне 1918 года у новой власти было армии почти не было, а офицерский корпус старой — почти весь, до полумиллиона человек с профессиональной подготовкой, которую нельзя было получить иначе, чем через двадцать лет службы.

Взять их означало взять людей, у которых не было ни одной классовой причины быть лояльными. Не взять — остаться без Генерального штаба, без штабной культуры, без людей, умеющих водить армии, а не только полки.

Решение приняли обоюдоострое.

Положение от 6 апреля 1918 года вводило институт военных комиссаров при каждом военном специалисте на командной должности. Комиссар не подчинялся командиру и не заменял его — он стоял рядом. Оперативные и боевые распоряжения командира становились действительными только с его подписью.

Двумя месяцами позже, на первом съезде военных комиссаров, за комиссаром закрепили и крайнюю меру: в боевой обстановке при явной измене или невыполнимом промедлении командующего он получал право принять командование единолично.

Итог простой и жёсткий. Военного специалиста обязали служить. Права распоряжаться этой службой без чужой подписи ему не дали.

Сорок восемь тысяч

Сколько их было — вопрос, к которому эта серия ещё вернётся отдельно, с именами и должностями. Пока — только порядок цифры.

По подсчёту Алексея Кавтарадзе, наиболее полному и документированному из существующих, в рядах Красной армии в разные годы Гражданской войны служило порядка сорока восьми с половиной тысяч бывших офицеров русской императорской армии. В это число не входит ряд категорий, и верхние оценки по другой методике доходят до семидесяти-семидесяти пяти тысяч.

Кем бы ни считать нижнюю границу — сорок восемь тысяч человек с профессиональной военной подготовкой пришли служить власти, которая не доверяла им ни одной подписи без проверки.

Об этом подробно — в следующем материале, где счёт идёт по самому верхнему эшелону: из ста человек, командовавших армиями в Гражданскую, восемьдесят два были военными специалистами старой школы.

Что здесь испытывали на самом деле

Дворянство после 1762 года испытывало то, что случается со слоем, которому перестали задавать вопросы. Номенклатура — то же самое, только полвека спустя и в других декорациях.

Военспецов испытывали иначе — вопрос им задавали каждым приказом, требующим второй подписи. Институт двуначалия был откровенным недоверием, оформленным в делопроизводство: ты можешь командовать, но не в одиночку, и не потому, что мы сомневаемся в твоём умении, а потому, что не знаем, на чьей ты стороне, пока не увидим этого в бою.

Это не то же самое, что заложничество семей, о котором говорят отдельно и справедливо жёстко. Заложничество удерживает тело. Двуначалие — другое: оно не позволяет забыть, что доверие ещё не выдано и заслуживается заново каждым распоряжением.

Если у дворянства и номенклатуры отношения с государством начинались доверием и заканчивались изменой, то у офицеров, ставших военспецами, всё было в обратном порядке: начиналось с презумпции измены — а чем закончилось, разбирает этот сезон.

Остаётся вопрос, с которого я начинаю второй сезон.

Институт, построенный на недоверии, теоретически должен производить худшую службу, чем институт, построенный на праве и привилегии, — раздражённых исполнителей вместо преданных сторонников. На бумаге это звучит убедительно.

Второй сезон покажет: сорок восемь тысяч человек, которых обязали служить, не дав им права быть выше подозрения, в среднем воевали не хуже тех, кому доверяли безоговорочно. А слой, которому доверяли безоговорочно, — дворянство, а затем номенклатура, — оба раза кончил тем, что предал.

Значит ли это, что недоверие — лучший фундамент для службы, чем право? Или дело не в доверии вообще, а в том, что́ именно человек защищает, когда решает остаться, — страну или своё место в ней?

У меня нет короткого ответа. Но именно вокруг него выстроен весь сезон, который начинается следующим материалом: генерал-лейтенант белой армии, обучавший на своих лекциях тех самых красных командиров, которые двумя годами раньше его же и били.

Первый материал сезона «Парадокс выбора», всего 11. В следующий раз — белый генерал, обучавший красных командиров тому, как он их бил.

---