Имел всё, не владел ничем, не мог передать ничего. Что сделает такой человек?

Союзный министр жил кратно лучше квалифицированного инженера. И при этом не владел ни квартирой, ни дачей, ни машиной — всё принадлежало должности. Разбираю, что из этого следовало и почему рынок решал для этого слоя задачу, которую строй решить не мог.

Сектор социологии элит под руководством Ольги Крыштановской установил в начале девяностых цифру, которую стоит запомнить: свыше шестидесяти процентов крупнейших российских предпринимателей и банкиров того времени — прямые выходцы из советской партийно-государственной, министерской и комсомольской номенклатуры.

При революции правящий класс сменяется. Здесь он остался тот же и сменил только форму, в которой держал своё.

Прошлый разбор закончился вопросом: почему слою, получавшему от государства всё, стало выгоднее это государство распустить, чем сохранить. Ответ начинается с описания того, что именно он держал.

Советский управляющий работник имел то, чего не имело девяносто девять процентов населения. Квартиру в доме, куда не селили по общей очереди. Дачу. Машину с водителем на балансе гаража особого назначения. Закрытый распределитель, поликлинику Четвёртого главного управления Минздрава, ведомственный санаторий. Возможность устроить сына в институт, куда поступали не все. По уровню фактического потребления разрыв между союзным министром и квалифицированным инженером был кратным.

И ничего из перечисленного ему не принадлежало.

Квартира была служебной. Дача — государственной. Машина числилась за гаражом. Санаторий полагался по должности. Всё это принадлежало месту, а не человеку, занимавшему место.

Отсюда два следствия.

Первое. При выходе из слоя человек терял всё и одномоментно. Не как владелец, который при увольнении теряет доход, но сохраняет накопленное, — а как постоялец, у которого кончился срок. Живущий на доступе вне доступа не имеет ничего.

Второе, и оно важнее. Это нельзя было передать детям.

Дворянин XIX века мог разориться, промотать имение, спиться — но дворянское достоинство его сына от этого не зависело: оно наследовалось по закону, и закон это прямо устанавливал. Секретарь обкома не мог передать сыну ничего, кроме связей. Связи работают, пока работает система связей, и не работают ни дня после.

Представьте человека в президентском люксе лучшего отеля города. Завтрак приносят в номер, консьерж исполняет любую прихоть, у подъезда ждёт машина. И он каждую минуту помнит, что он здесь не хозяин: его могут выселить завтра решением управляющего, и он выйдет на улицу с одним чемоданом. А дети в этот номер не попадут никогда.

Что станет делать такой человек, как только у него появится возможность?

Он станет искать способ переоформить номер на себя.

Это и есть положение, в котором управляющий слой Советского Союза находился к началу восьмидесятых. Он имел всё. Он не владел ничем. Он не мог ничего передать. И у него не было ни одного законного способа это изменить, оставаясь внутри строя.

Планово-распределительная система давала номенклатуре огромную власть и жёстко ограничивала две вещи: личное потребление и возможность обратить власть в наследуемую собственность.

Первое ограничение было тягостным, но переносимым. Второе — непереносимым: оно означало, что всё достигнутое кончается вместе с человеком.

Переход к рынку снимал оба ограничения разом. Он позволял легализовать фактический контроль над предприятиями, месторождениями и финансовыми потоками — то есть превратить распорядительное положение в прямое владение, а владение в наследство.

В этой логике распад Советского Союза выглядит не катастрофой, постигшей элиту, а операцией, проведённой элитой в собственных интересах: обменом нестабильной, неотчуждаемой власти на стабильную, наследуемую собственность.

Рамка эта не моя. Её сформулировали американские политэкономы Дэвид Котц и Фред Уир в книге с говорящим названием «Революция сверху». Я принимаю её как сильное объяснение функции — и не принимаю их дальнейшего утверждения о сознательном уничтожении номенклатурой собственного государства как доказанного факта об умысле каждого участника. Где кончается расчёт и начинается сговор, я не знаю и утверждать не стану.

Но функция описывается точно, и проверяется она не рассуждением, а нормативными актами.

Их было четыре. Первый подписан в августе 1986 года. С них начнётся следующий разбор — и там же выяснится, откуда взялся товарный дефицит конца восьмидесятых.

Четвёртый материал сезона «Проклятое сословие», всего 10. В следующий раз — откуда взялся дефицит конца восьмидесятых — товаров стало не меньше, денег стало кратно больше, и по каким четырём постановлениям.

---