113 миллионов проголосовали за сохранение СССР. Через девять месяцев страны не стало

Семнадцатого марта 1991 года у народа впервые за всю советскую историю спросили прямо: должно ли существовать его государство. Ответ известен. Что случилось дальше — известно тоже. Непонятно только, как одно вытекает из другого.

Семнадцатого марта 1991 года в списки для голосования внесли сто восемьдесят пять миллионов шестьсот тысяч человек. Пришли сто сорок восемь миллионов пятьсот семьдесят тысяч — восемьдесят процентов. За сохранение Союза высказались семьдесят шесть и четыре десятых процента пришедших: сто тринадцать миллионов пятьсот тысяч.

Это был единственный за всю советскую историю случай, когда народ спросили прямо: должно ли существовать его государство. Не опрос, не социологический зондаж, не собрание — референдум по действующему закону, с бюллетенями, участками и протоколами.

Через девять месяцев государства не стало.

Между мартом и декабрём не произошло ничего, что объясняло бы это обычным порядком. Ни войны. Ни оккупации. Ни второго референдума, отменяющего первый.

Армия стояла на местах. Ракетные дивизии несли дежурство. Промышленность выпускала продукцию. Границу никто не переходил. А госбезопасность за несколько лет до того радикально свернула в стране агентурную сеть противника — в самих Соединённых Штатах это назвали худшей разведывательной катастрофой в их истории.

Государство распустили люди, занимавшие в нём высшие должности. Те, кто имел от него всё: положение, власть, обеспечение, недоступное остальным.

Теперь второе измерение, и оно интереснее первого.

В июне 1991 года американский социолог Джудит Куллберг опросила высшую московскую партийно-государственную номенклатуру. Около трёх четвертей опрошенных выступали за форсированный переход к рыночному капитализму. Приверженность прежнему устройству сохраняла малая доля.

Сопоставьте два числа.

Три четверти населения — за сохранение государства. Три четверти верхушки — за его демонтаж.

Два измерения, проведённые в одни и те же месяцы, разными людьми, разными методами, друг о друге не знавшими. Картина складывается сама.

Здесь принято возражать: а объективные обстоятельства? Кризис был настоящий, и разговоры про интерес элит его подменяют.

Кризис был настоящий. Вот он в цифрах.

В сентябре 1985 года Саудовская Аравия резко увеличила добычу, чтобы вернуть себе долю рынка. Меньше чем за год нефть обрушилась с уровня выше тридцати долларов за баррель до отметки ниже десяти.

Валютная нефтяная выручка Советского Союза сократилась вдвое — примерно с десяти миллиардов инвалютных рублей в 1985 году до пяти в 1986-м. Доля нефтегазовых доходов в союзном бюджете упала с почти десяти процентов до семи. По оценкам американской разведки того времени, годичный ущерб составлял порядка тринадцати миллиардов долларов: экспорт вооружений просел примерно на пятую часть, высокотехнологичный импорт — на треть.

Одновременно шла навязанная извне гонка. Объявленная в 1983 году программа Стратегической оборонной инициативы работала прежде всего как инструмент экономического давления: она заставляла планировать ответ на систему, которой ещё не существовало.

И на этом фоне разворачивался товарный дефицит, к концу десятилетия ставший бытовой реальностью каждой семьи.

Всё это правда. Но главного из этого не следует.

Стресс-тест ставит перед системой задачу. Решение за неё он не выбирает.

Причём две цифры ломают привычное чтение.

Первая. Годичные валютные потери, при всей их болезненности, были кратно меньше бюджетного дефицита, сложившегося к концу десятилетия по внутренним причинам. Обвал цен был не единственной и, возможно, не главной причиной ухудшения.

Вторая. Товарный дефицит в существенной части оказался следствием тех самых решений, которые принимались под предлогом выхода из кризиса. Каких именно — тема отдельного разбора, и он будет.

А теперь то, что делает весь этот спор проверяемым.

Русская история ставила перед управляющим слоем задачу такого класса дважды.

В XIX веке стресс-тестом стала Крымская война: она вскрыла отставание хозяйства, стоявшего на крепостном труде. В XX веке — кризис второй половины восьмидесятых.

Оба раза требовались глубокие реформы. Оба раза реформы шли вразрез с интересом привилегированного слоя.

Исходы оказались противоположными.

В 1861 году реформа была проведена против воли сословия.

В 1991-м вместо реформы разобрали государство.

Обстоятельства в обоих случаях были объективными. Решения — нет.

Отсюда единственный вопрос, который стоит задавать. Не «почему система не выдержала» — она выдерживала многое, и это отдельная тема. А вот этот: почему слою, получавшему от государства всё, стало выгоднее это государство распустить, чем сохранить?

Отвечать придётся, отступая назад — от следствия к причине, от причины к её причине. И отступление заведёт дальше, чем можно предположить, глядя на декабрь 1991 года.

В конце этого пути обнаружится документ, подписанный в феврале 1762 года.

Третий материал сезона «Проклятое сословие», всего 10. В следующий раз — имел всё, не владел ничем, не мог передать ничего — что делает такой человек, когда государство перестаёт быть ему нужно.

---