Регулятор признал, что прогноз не сбылся

В марте тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года председатель Совета по делам религий Константин Харчев публично сказал: устойчивой тенденции к снижению религиозности в СССР нет.

Это говорил не диссидент и не церковный публицист. Это говорил человек на той самой должности, которую в сорок третьем создали для Карпова.

Шестьдесят лет государственная политика строилась на прогнозе: образование, город и социалистический быт сделают религию ненужной.

Через полтора месяца после слов Харчева в Кремле принимали патриарха.

Двадцать девятое апреля

Михаил Горбачёв принял патриарха Пимена и постоянных членов Священного Синода.

Генеральный секретарь назвал Крещение Руси знаменательной вехой отечественной истории, культуры и государственности. Он объявил о подготовке нового закона о свободе совести и признал ошибки власти в отношении религиозных организаций и верующих.

Мировоззренческие различия между государством и Церковью, сказал он, не должны мешать сотрудничеству в нравственном оздоровлении общества.

Впервые на высшем уровне советское государство поместило православное событие не в историю пережитков, а в рассказ о собственном происхождении.

Изменилось не разрешение. Изменился субъект исторической памяти.

Данилов и Оптина

В восемьдесят третьем году Московской патриархии передали Данилов монастырь — первый возвращённый Церкви московский монастырский комплекс и будущий центр подготовки юбилея.

Осенью восемьдесят седьмого вернули Оптину пустынь и Толгский монастырь.

Это были не новые здания на свободном участке. Государство возвращало исторические комплексы, изъятые после революции и десятилетиями использовавшиеся под другое.

Вместе с камнем возвращалась связь с монашеской традицией, святыми, паломничеством и культурной памятью.

Один объект ещё мог быть юбилейным исключением. Несколько монастырей, новые приходы, расширение издательской деятельности и публичное обсуждение свободы совести — уже тенденция.

Старая модель ограниченной Церкви внутри разрешительного аппарата начинала расходиться с политикой перестройки.

Кто кого догонял

Слова Харчева стоит перечитать ещё раз.

Регулятор — орган, созданный для управления масштабом религиозной жизни, — заявил, что исходный диагноз неверен.

С двадцатых годов политика строилась на ожидании отмирания. Перепись тридцать седьмого опровергла быстрый сценарий. Хрущёвская кампания попыталась ускорить процесс административно.

К концу восьмидесятых сам аппарат признал, что результат не достигнут.

Государство не дарило существование исчезающей группе. Оно догоняло реальность собственного народа.

Поэтому поворот нельзя свести к доброй воле одного человека. Его вынудили накопленный общественный запрос, изменение отношения к истории и очевидная неэффективность прежнего курса.

Не право верить

Религиозные обряды формально не были запрещены и до восемьдесят восьмого года.

Новым стало признание общественной и исторической функции Церкви.

Такой язык разрушал прежнюю конструкцию. Если христианство участвовало в создании государственности и культуры, его нельзя считать частным заблуждением граждан. Если Церковь сохраняла эту память, её публичное присутствие переставало быть временной уступкой прошлому.

Партийный атеизм одним выступлением не отменили. Православие не стало государственной религией, патриарх — должностным лицом СССР, школа — церковной.

Но идеологическая монополия на толкование истории была нарушена с самой вершины.

Символ стал имуществом

В мае Церкви передали священные реликвии из кремлёвских музеев.

Тридцать первого мая правительство Украинской ССР передало монашеской общине территорию Дальних пещер Киево-Печерской лавры и тринадцать объектов. Двадцать пятого июня там возобновилось богослужение.

Третьего июня службы начались в Оптиной пустыни.

Возвращённые здания переставали быть только памятниками архитектуры. Музейный предмет снова становился святыней, монастырский комплекс — действующей общиной, историческое место — пространством живой преемственности.

Политическая формула получала материальное содержание. И получала быстро.

Синод ставил вопросы об открытии приходов, монастырей, духовных школ, расширении печати и возвращении культовых объектов. В отличие от прежних индивидуальных ходатайств, теперь речь шла о системном расширении.

Шестое — девятое июня

Поместный собор принял новый Устав об управлении Русской православной церковью и прославил ряд святых.

Устав вернул настоятелю права в приходе. То самое, чего в шестьдесят пятом добивался Ермоген Голубев и за что лишился кафедры. Он не дожил до этого десять лет.

Торжества шли с международным участием, получили телевидение, радио и газетное пространство. То, что прежде показывали преимущественно как объект критики, стало общесоюзным событием.

Институт существует не только через имущество и регистрацию. Ему нужно право говорить от своего имени и быть видимым.

В восемьдесят восьмом Церковь вернула национальную сцену. Миллионы граждан увидели: их семейная вера и историческая память больше не вытеснены в частную нишу.

Внешнеполитический эффект был очевиден — СССР показывал Западу новый подход к свободе совести. Но монастыри, святыни, школы и приходы не позволяют считать юбилей витриной. Внешняя репутация сопровождала внутреннее изменение, а не заменяла его.

Право отставало

Совет по делам религий продолжал существовать. Регистрация оставалась разрешительной. Многие здания не возвращались. Религиозные организации всё ещё не обладали полной правосубъектностью.

Апрель восемьдесят восьмого — не дата полной свободы Церкви.

Это дата, когда высшая власть открыла новый политический коридор. Старый аппарат ещё работал, но его прежняя цель утратила официальную легитимность.

Первого октября тысяча девятьсот девяностого года Закон СССР «О свободе совести и религиозных организациях» вернул религиозным организациям права юридического лица и собственности, сохранив отделение от государства.

Так закрылся правовой цикл, начатый двенадцатой и тринадцатой статьями декрета восемнадцатого года. Светское государство сохранилось. Лишение Церкви гражданской самостоятельности перестало быть обязательным условием светскости.

Приходов у Церкви в восемьдесят пятом было шесть тысяч восемьсот шесть. В девяностом — десять тысяч сто десять.

Не Горбачёв это создал

Перестроечная власть открыла шлюзы. Она не создала силу, которая через них вышла.

Вера пережила восемнадцатый год, изъятия, расколы, террор и хрущёвские закрытия. Патриарший центр был восстановлен при Сталине и сохранялся четыре десятилетия. Монастыри, приходы и люди существовали до юбилейного разрешения.

Заслуга решения не равна авторству процесса.

Горбачёв признал то, что государство больше не могло эффективно отрицать. Политически это было правильное действие.

Стратегически оно происходило внутри более общего демонтажа системы, который вскоре затронет не только контроль над религией, но и само союзное государство.

Идеализировать перестройку не нужно. Достаточно точно назвать результат: христианская традиция была официально возвращена в рассказ о происхождении страны.

Две функции

В сорок третьем Сталин вернул Церкви государственную функцию — право быть общенациональным институтом внутри советского строя.

В восемьдесят восьмом государство вернуло ей историческую функцию — право публично связывать советское настоящее с тысячелетней Россией.

Первый поворот совершался в войне и укреплял мобилизацию государства. Второй происходил в период его ослабления и расширял свободу общества.

Смешивать их нельзя. Но между ними есть преемственность: признан был один и тот же церковный центр, сохранённый через разрыв революции.

Шесть десятилетий чиновники по церковным делам исполняли задачу, поставленную сверху. Харчев оказался первым, кто вслух сказал, что задача была основана на неверном прогнозе.

Почему для такого признания понадобился именно человек с этой должности — и почему оно прозвучало только тогда, когда система уже разбиралась?

Девятый материал сезона «Вера», всего 10.

В следующий раз — итог сезона: пять человек, через которых государство разговаривало с Церковью, и то, что пережило их всех.

---