Пятьдесят пять миллионов сказали это переписчику

Шестого января тысяча девятьсот тридцать седьмого года советский переписчик приходил в дом с бланком, где пятый вопрос назывался «Религия».

Его задавали каждому, кому исполнилось шестнадцать. Человек должен был сказать, верующий он или нет, — и если верующий, назвать исповедание.

Отвечали не приходскому священнику и не анонимному социологу. Отвечали представителю государства, которое девятнадцать лет объясняло, что религия отмирает.

Пятьдесят пять миллионов двести семьдесят восемь тысяч человек назвали себя верующими.

Кто это посчитал

Материалы переписи объявили дефектными и засекретили. Разбирать их по первичным документам стали только через полвека.

Основную работу по религиозному вопросу проделала историк-демограф Валентина Жиромская. Её расчёты и дают тот ряд цифр, которым сегодня пользуются все стороны спора.

Это важно оговорить сразу. Речь не о церковном предании и не о позднем публицистическом счёте. Речь о ведомственных бланках, пролежавших в архиве пятьдесят лет.

Пятый вопрос

Записывать полагалось не происхождение семьи, не факт крещения в детстве и не прежнюю принадлежность.

Человек называл нынешнее отношение к религии.

Отсюда первое ограничение: вопрос задавали только с шестнадцати лет, и результат нельзя переносить на всё население вместе с детьми.

Отсюда же первая поправка к расхожей формуле. «Две трети населения СССР были верующими» — неверно. Верно другое: пятьдесят шесть и семь десятых процента ответивших взрослых.

Уточнение знаменателя результат не ослабляет. Больше половины взрослых открыто подтвердили религиозную принадлежность государству, которое её не одобряло.

Сорок два и два

Неверующими назвали себя сорок два миллиона двести сорок три тысячи человек.

Около девятисот тысяч содержательного ответа не дали.

Православными записался сорок один миллион шестьсот двадцать одна тысяча человек — примерно три четверти всех верующих. Мусульманами — более восьми миллионов двухсот тысяч.

Перепись зафиксировала также католиков, протестантов, иудеев, буддистов и представителей других религий.

Советское общество тридцать седьмого года было не только массово религиозным. Оно было конфессионально сложным.

Кто верил

Здесь цифры Жиромской разрушают удобную картинку «верующие — это неграмотные старухи».

Среди ответивших мужчин неверующих было пятьдесят пять и две десятых процента. Среди женщин — тридцать три и пять десятых.

Среди грамотных неверующие давали пятьдесят пять с половиной процентов. Среди неграмотных верующие — восемьдесят четыре с половиной.

По возрасту: в группах от шестнадцати до тридцати девяти лет преобладали неверующие, после пятидесяти — верующие.

То есть возраст, пол и грамотность действительно работали. Но работали как склон, а не как стена.

Государство увидело не исчезающий остров прошлого. Оно увидело огромный слой собственного общества, в котором были и молодые, и грамотные, и городские.

Ответы могли искажаться, и это надо сказать прямо.

Одни боялись, что признание веры обернётся налогом, увольнением или арестом. Другие надеялись на обратное: если верующих окажется много, разрешат открыть храмы.

Перепись не была тайным голосованием. Сам факт вопроса порождал слухи по деревням.

Но любое предположение об искажении начинается с установленной цифры.

Пятьдесят пять миллионов человек решили назвать себя верующими в официальном государственном документе. Даже если часть неверующих отвечала по семейной привычке, а часть верующих смолчала, перед нами массовое самоопределение.

Объяснить его остатком нескольких приходов и усилиями духовенства невозможно.

Ведомственный учёт религиозной инфраструктуры давал картину прямо противоположную.

На первое апреля тридцать шестого года государственные органы числили пятнадцать тысяч восемьсот тридцать пять действующих православных храмов. Это была уже резко сокращённая сеть.

В тридцать седьмом и тридцать восьмом закрытия и репрессии продолжились. К началу войны на территории довоенных границ действующих церквей оставались сотни.

После присоединения западных областей общее число приходов выросло за счёт территорий, не прошедших через советское сжатие. Поэтому статистику до и после тридцать девятого нельзя сравнивать без поправки на границы.

Перепись и учёт измеряли разные вещи. Первая — личное самоопределение. Второй — зарегистрированные здания, общины и служителей культа.

Пятьдесят пять миллионов верующих не означали пятидесяти пяти миллионов регулярных прихожан.

Но несколько тысяч храмов не означали, что вера сохранилась у нескольких тысяч церковных активистов.

Организация и память

В годы Большого террора духовенство и активные миряне шли по обвинениям в антисоветской агитации, контрреволюционной организации, повстанчестве и связях с эмиграцией.

Ведомственная категория «церковники и сектантские активисты» была шире православного духовенства. В неё попадали представители разных конфессий, старосты и миряне.

Поэтому нельзя механически пользоваться популярными общесоюзными цифрами, где каждый «церковник» превращён в священника, а каждый осуждённый — в человека, пострадавшего только за веру. Точный счёт требует работы по категориям и делам.

Но отказ от недоказанной суммы не отменяет масштаба. Церковная инфраструктура была разгромлена, значительная часть духовенства арестована или уничтожена, легальное воспроизводство кадров почти остановлено.

Государство могло снять общину с регистрации и ликвидировать духовную школу быстрее, чем изменить обряд рождения и смерти, семейную память и представление о грехе и жертве.

Организация сжималась административно. Вера продолжала передаваться вне института.

Те, кто задавал вопрос

За результат ответили не верующие.

Перепись насчитала около ста шестидесяти двух миллионов жителей — на несколько миллионов меньше, чем ожидало руководство. Религиозный ответ был не единственной неудобной цифрой и не главной.

Перепись готовило Центральное управление народнохозяйственного учёта. Его начальника Ивана Краваля и руководителя переписного бюро Олимпия Квиткина расстреляли. Лазарь Брандгендлер и Михаил Курман получили лагерь.

Курман оставил тюремные воспоминания. Из них видно, что он до конца считал себя наказанным за одно — за отказ подправить цифру.

Перепись прошла шестого января. К осени тридцать седьмого её организаторов уже разбирали как вредителей.

Восемь месяцев между переписным листом и приговором тем, кто его составлял.

Отменили не за это

Итоги объявили дефектными, организаторов обвинили во вредительстве, значительную часть материалов засекретили.

Главным конфликтом руководства со статистиками были общая численность населения, демографические потери и методика учёта. Утверждать, что перепись отвергли исключительно из-за религиозного результата, оснований нет.

Но этот результат безусловно противоречил идее быстрого отмирания религии.

Два десятилетия административного и идеологического давления не превратили большинство взрослых в заявленных неверующих. Советский проект изменил социальную структуру, образование и публичный язык — и не получил обещанной победы над верой.

Здесь количественный документ становится историософским. Государство считало, что старый институт лишён материальной базы. Перепись показала: цивилизационная традиция не совпадает с балансом зарегистрированных учреждений.

Верующий и советский

Пятьдесят пять миллионов не были пятьюдесятью пятью миллионами политических противников СССР.

Эти люди работали на советских предприятиях, служили в Красной армии, вступали в колхозы, учили детей в советской школе — и одновременно сохраняли религиозное самоощущение.

Противопоставление «советский человек или верующий» оказалось ложным внутри самой переписи.

Через четыре года значительная часть этих людей будет защищать страну. Православные, мусульмане, иудеи и представители других религий пойдут воевать не за возвращение прежних сословий, а за советскую Родину, которая стала их государством.

Вера и советская государственность могли конфликтовать институционально и соединяться в личной верности Отечеству.

Чего документ не даёт

Прямой стрелки от переписи к сорок третьему году провести нельзя.

Нет документа, показывающего, что Сталин положил перед собой таблицу тридцать седьмого года и принял решение из-за неё. Такую причинность надо честно оставить недоказанной.

Установлено другое: государство в целом знало, что религиозность не исчезла. Война сделала это знание практически значимым.

Церковь выступила в защиту страны с первых часов. Митрополит Сергий обратился к пастырям и верующим двадцать второго июня сорок первого года. Приходы собирали средства, помогали раненым и семьям военнослужащих.

Делать вид, что религиозный институт — только уходящий пережиток, становилось уже не просто неверно. Это становилось государственно нерационально.

Пятьдесят пять миллионов человек сказали переписчику правду о себе, зная, что это записывают. Что тогда мы измеряем этой цифрой — размер веры или размер бесстрашия?

Пятый материал сезона «Вера», всего 10.

В следующий раз — кремлёвская встреча четвёртого сентября сорок третьего года и архиерей, приехавший на Собор из фронтового госпиталя.

---