Полтора года после Кембриджа

Шестого ноября тысяча девятьсот пятидесятого года в Феофании под Киевом машина Сергея Лебедева решила первую простую задачу.

В Кембридже EDSAC Мориса Уилкса заработала шестого мая предыдущего года.

Разрыв — полтора года. Советская вычислительная техника начиналась не первой в мире. Но и не в хвосте готовой индустрии.

Феофания

Лаборатория Лебедева работала в бывшем монастырском здании под Киевом.

МЭСМ имела около шести тысяч ламп, занимала шестьдесят квадратных метров и потребляла около двадцати пяти киловатт.

Память хранила тридцать одно число и шестьдесят три команды; быстродействие — около пятидесяти операций в секунду.

В тысяча девятьсот пятидесятом это была одна из немногих действующих машин с хранимой программой в мире.

Не первая

Здесь необходимо сразу отбить удобную легенду. МЭСМ не была первым компьютером мира.

Manchester Baby выполнила программу ещё летом тысяча девятьсот сорок восьмого, EDSAC — весной следующего года.

В США шли EDVAC, SEAC, Whirlwind. Поэтому «Лебедев создал компьютер раньше Запада» неверно.

Но когда МЭСМ заработала, мировая линия машин с хранимой программой существовала всего несколько лет.

При этом МЭСМ называют первой действующей электронной машиной с хранимой программой в континентальной Европе.

Великобритания уже имела работающие машины, но на континенте такого законченного проекта раньше не было.

СССР вошёл в технологию на раннем этапе, до зрелого рынка стандартных компьютеров.

Что знали

Лебедев позднее писал, что занялся быстродействующими электронными машинами в конце тысяча девятьсот сорок восьмого. За следующий год он сформулировал основные принципы.

Собственная работа Лебедева в сорок восьмом — сорок девятом документирована, но полную изоляцию от западной информации доказать нельзя.

Информация о зарубежных машинах попадала в СССР через научные публикации и обсуждалась в академической среде.

Разведывательные каналы упоминаются, но их конкретный вклад в МЭСМ документирован хуже. Поэтому история о полном вакууме не нужна.

Важно другое: собственная школа строила полноценную машину, а не копию готового изделия.

Пятое января

Пятого января тысяча девятьсот пятьдесят первого года комиссия зафиксировала окончание разработки, изготовления и наладки действующего макета.

Машину ещё предстояло довести до штатной эксплуатации. Добавлялись постоянная память, ввод с перфокарт и магнитный барабан.

Первого июля правительство потребовало ввести машину в эксплуатацию в четвёртом квартале.

В сентябре она уже решала системы уравнений с сотнями неизвестных; двадцать пятого декабря МЭСМ приняли к эксплуатации.

В следующем году МЭСМ перестала быть демонстратором. На ней считали задачи Якова Зельдовича, Мстислава Келдыша, Алексея Ляпунова, Александра Дородницына, Георгия Савина и Бориса Гнеденко.

Четвёртого января Президиум АН СССР заслушал доклад Лебедева о вводе машины.

Не один Лебедев

И здесь важна ещё одна поправка. Советская вычислительная техника не родилась из одного кабинета.

В Москве Исаак Брук и Башир Рамеев ещё в сорок восьмом представили проект цифровой машины; затем группа Брука и Николая Матюхина создала М-один.

Юрий Базилевский и Рамеев работали над «Стрелой». Параллельные коллективы уже означали технологическое направление, не единичное чудо.

И следующая машина появилась в проекте ещё до официального ввода МЭСМ. Двадцать первого апреля тысяча девятьсот пятьдесят первого года государственная комиссия под председательством Мстислава Келдыша уже рассматривала эскизный проект следующей машины Лебедева.

МЭСМ ещё доводили в Феофании, а БЭСМ уже проектировали в Москве. Первая машина сразу стала ступенью.

Большая

Летом тысяча девятьсот пятьдесят второго изготовление БЭСМ завершили. Осенью она заработала.

В апреле следующего года государственная комиссия Келдыша приняла машину в эксплуатацию.

БЭСМ имела тридцатидевятиразрядную арифметику с плавающей запятой, магнитные барабаны и ленты и значительно большую память.

Проектное быстродействие — тысячи операций в секунду. Но здесь нужна оговорка.

БЭСМ не сразу вышла на расчётную скорость. Для быстрой памяти требовались электронно-лучевые трубки, но приоритет поставки получила «Стрела».

БЭСМ пришлось эксплуатировать с ртутной памятью, ограничивавшей скорость примерно тысячей операций в секунду.

Поэтому фраза «в пятьдесят третьем БЭСМ сразу давала десять тысяч» неверна. Архитектура позволяла больше, память — нет.

Препятствие при этом было внутренним. Не КОКОМ и не отсутствие идеи.

Две советские линии конкурировали за дефицитный компонент и серийный приоритет.

«Стрела» Юрия Базилевского стала серийной, БЭСМ осталась единичной. Позднее лебедевская машина выиграла сравнение по быстродействию.

С более быстрой памятью БЭСМ вышла примерно на семь — восемь тысяч, по другим описаниям — до восьми — десяти тысяч операций в секунду.

Это середина пятидесятых, не апрель пятьдесят третьего.

В тысяча девятьсот пятьдесят пятом Лебедев представил её в Дармштадте как самостоятельную советскую машину высокого класса.

И здесь я не буду повышать ранг задним числом. В США уже работала IBM семьсот один и другие сильные системы.

Поэтому «БЭСМ была безусловно самой быстрой машиной мира» я не пишу. Она была одной из сильных машин поколения и входила в европейский верхний ряд.

Три года

От первого запуска МЭСМ до государственной приёмки БЭСМ прошло меньше трёх лет.

За это время линия прошла от пятидесяти операций в секунду и памяти на десятки слов до большой машины с плавающей запятой и магнитными накопителями.

Это не отрасль, учившаяся повторять давно освоенное. Она сама участвовала в формировании стандарта эпохи.

Тезис сезона отсюда формулируется точно. СССР не изобрёл электронный компьютер первым, не был изолирован от зарубежной информации и не превосходил автоматически США и Британию.

Но разрыв измерялся не поколениями, а месяцами и несколькими годами.

Собственные архитектуры создавались параллельно с западными. Это и означает: старт был не догоняющим.

И за первой машиной уже стояла школа. Лев Дашевский и Екатерина Шкабара работали рядом с Лебедевым в Киеве.

К БЭСМ пришли Всеволод Бурцев, Владимир Мельников, Пётр Головистиков и Константин Неслуховский. Машина производила не только расчёты, но и кадры следующего поколения.

Быстрому старту помогало и то, что машина сразу была нужна государству: атомная и ракетная тематика, энергетика и механика требовали сложных расчётов.

Выигрыш в скорости сразу превращался в выигрыш времени большого проекта. Вычислительная техника входила в наиболее ответственный контур советской науки.

Где искать потерю

Сезон называется «Машина, которую не построили». Но первая глава говорит противоположное.

Машины построили рано, своими школами и почти без паузы между экспериментом и большой архитектурой.

Объяснять последующую потерю суверенитета отсутствием исходной школы нельзя. Школа была.

В Феофании стояли шесть тысяч ламп и машина на пятьдесят операций в секунду. Через несколько лет БЭСМ считала тысячами.

Между ними лежали собственная линия Лебедева и параллельные советские школы, а не импорт готовой архитектуры. Первый вопрос сезона закрывается: старт не был догоняющим.

Если старт был таким, в какой именно момент государство перестало считать собственную архитектуру главным условием технологического суверенитета?

Первый материал сезона «Машина, которую не построили», всего 10.

В следующий раз — «лженаука на полтора года»: что именно было написано о кибернетике в начале пятидесятых, кто изменил линию и сколько времени реально длилась идеологическая кампания.

---