Приказ номер один

Четырнадцатого июля восемнадцатого года армянский генерал, отказавшийся признать договор собственного правительства, объявил занятый им уезд неотъемлемой частью Российской республики.

И в тот же день отправил радиотелеграмму в Баку.

Кто это был

Здесь нужна биография, иначе документ читается неправильно.

Андраник Озанян начинал как федаин в девяностые годы позапрошлого века — в Османской империи, где за это полагалась виселица. Дальше Сасун, оборона монастыря Аракелоц, эмиграция.

В Первую Балканскую войну командовал армянской ротой в болгарской армии и получил от Болгарского царства воинский крест.

В четырнадцатом году возглавил первую добровольческую дружину на Кавказском фронте. В апреле пятнадцатого его отряд решил дело при Дильмане.

За личное мужество в боях пятнадцатого и шестнадцатого годов он получил Георгиевскую медаль IV степени, Георгиевские кресты IV и III степени, орден Святого Станислава II степени с мечами и орден Святого Владимира IV степени.

В шестнадцатом и семнадцатом, находясь в Тифлисе и на Северном Кавказе, собирал помощь армянским беженцам, участвовал в первом съезде западных армян и издавал газету «Айастан» — в противовес дашнакской печати, которую обвинял в том, что она вводит людей в заблуждение.

К концу семнадцатого сформировал Западноармянскую дивизию — около четырёх тысяч человек разных национальностей, начальник штаба полковник Зенкевич. Дивизия вошла в состав Армянского корпуса.

Двадцать третьего января восемнадцатого года он получил чин генерал-майора.

Русской армии.

Через две недели после Шамхора, от страны, которая в этот момент уже разбиралась по частям.

Вот кто в июле восемнадцатого подписал приказ номер один. Не полевой командир, обратившийся к далёкой державе. Русский генерал-майор, распорядившийся территорией в пользу армии, в которой служил.

К лету восемнадцатого у него под рукой оставалось ополчение в три-пять тысяч человек, а за ополчением шли тысячи беженцев из османских вилайетов — те, кому некуда было возвращаться.

Чего он не принял

Батумского договора он не признал.

Логика его была не идеологической. Он рассуждал как военный: республика, подписавшая соглашение, по которому Турция получает право оказывать ей вооружённую помощь, а собственная армия подлежит немедленной демобилизации, — это не государство, а заложник. Защитить она не может ни его отряд, ни беженцев, ни себя.

И он сделал то, что в его положении было единственным осмысленным.

Приказ номер один

Четырнадцатого июля восемнадцатого года он издал приказ, объявивший Нахичеванский уезд неотъемлемой частью Российской республики.

В тот же день ушла радиотелеграмма в Баку — руководителю Бакинской коммуны.

Разберём, что это значит.

Человек, воевавший всю сознательную жизнь за армянскую независимость, летом восемнадцатого года пришёл к выводу, что единственная её гарантия — быть частью России.

Не по убеждению. Он не был ни красным, ни сочувствующим, и в Баку писал не единомышленникам.

По арифметике. Он сложил численность своих сил, численность турецких, содержание подписанного его правительством договора — и получил результат.

Куда это ушло

Никуда.

Республика, которой адресован приказ номер один, на этой земле в июле восемнадцатого не существовала. Она ушла отсюда в декабре семнадцатого — по декрету. Бакинская коммуна продержится до конца июля, а в сентябре её руководителей расстреляют на двести седьмой версте.

Приказ повис. Он остался документом о намерении, не имевшим адресата.

Это, по-моему, самая точная иллюстрация того, о чём весь сезон: не «Россия бросила», а «России здесь уже не было, когда к ней обратились».

Обратная сторона, и она тяжёлая

Теперь то, без чего этот материал был бы агиткой.

Осенью восемнадцатого отряды Андраника действовали в Зангезуре. По азербайджанским подсчётам, к октябрю было разгромлено сто пятнадцать селений, убито семь тысяч семьсот и ранено около двух с половиной тысяч человек из мусульманского и курдского населения, около пятидесяти тысяч бежали вглубь Азербайджана.

Цифры принадлежат заинтересованной стороне. Я привожу их как её счёт, а не как установленный факт: независимой проверки у меня нет.

Но порядок величины косвенно подтверждается самим масштабом исхода, и разрушения вызвали протест турецкого командования в Ереване.

Одновременно и симметрично: в сентябре — октябре восемнадцатого турецкие и азербайджанские силы устанавливали контроль над армянскими районами Карабаха. Двадцать пятого сентября Шушу без сопротивления заняли турецкие войска.

Не выбираю

Я не буду решать, кто начал. Обе стороны предъявляют свою хронологию, и обе хронологии начинаются раньше, чем хронология противника.

Я фиксирую положение.

Летом и осенью восемнадцатого года на территории между Гёйчей и Араксом действовали вооружённые отряды нескольких сил. У всех было оружие — то самое, розданное декретом и добытое на станциях в январе. Ни у одной не было над собой инстанции, способной остановить.

Андраник — не злодей и не святой. Он полевой командир, за которым идут тысячи людей, потерявших всё, и который отвечает за то, чтобы они дожили до зимы. В такой должности принимают решения, за которые потом судят.

Судить его я не берусь. А вот заметить, что должность эта появилась ровно тогда, когда исчезло государство, — берусь вполне.

Что было бы, если бы приказ дошёл

Ничего.

Даже если бы радиотелеграмма легла на стол в Москве и была принята к исполнению — сил, чтобы её обеспечить, не было. Красная армия придёт в Закавказье через двадцать один месяц, и придёт сначала в Баку, а не в Нахичевань.

Приказ номер один интересен не последствиями. У него их нет.

Он интересен тем, что показывает, о чём думал в июле восемнадцатого человек, лучше всех на этом театре понимавший военное положение.

Он думал о том, как вернуть Россию.

Чем это кончилось для него

Досказать надо, потому что иначе получится, что человек просто исчез из хроники.

В апреле девятнадцатого под британским нажимом он вывел отряд из Зангезура к Эчмиадзину и распустил его. Воевать дальше было не с чем и не за кого: правительство, которому он не подчинялся, договаривалось с теми, против кого он воевал, а англичане, распоряжавшиеся театром, в нём не нуждались.

Дальше — Европа. Франция дала ему в девятнадцатом орден Почётного легиона, Греция в двадцатом — Военный крест.

С двадцать второго года он жил в Соединённых Штатах, в калифорнийском Фресно. Занимался земледелием. Собирал пожертвования для армянских беженцев и сирот.

Умер тридцать первого августа двадцать седьмого года близ города Чико в Калифорнии, от сердца.

Последние его слова записаны: «Я не успел завершить своё дело».

Ещё одна такая биография

К концу сезона мы дойдём до генерала Квинитадзе — георгиевского кавалера, командовавшего обороной Тифлиса, который сорок девять лет прожил под Парижем, производя и продавая мацони.

Два человека, воевавшие друг против друга. Оба — офицеры русской армии. Оба кончили одинаково: чужая страна, мелкое хозяйство, ремесло не по чину.

Я не свожу их в пару ради красивого оборота. Я показываю, что произошло с военным сословием этого края, когда исчезло государство, которое его сделало.

Их не разжаловали и не осудили. Их обесценили — вместе с армией, вместе со званиями, вместе с самой службой, которая перестала иметь адресата.

Фресно и Шату под Парижем — это одно и то же место.

Что дальше

Через восемь месяцев, в январе девятнадцатого, английское командование утвердит в Карабахе и Зангезуре генерал-губернатора. А ещё раньше, в декабре восемнадцатого, английские офицеры остановят того же Андраника в сорока километрах от Шуши — запиской.

Об этом — в четырнадцатом материале сезона.

А послезавтра — Баку, март восемнадцатого.

Восьмой материал сезона «Закавказье без России», всего 22. В следующий раз — Баку, март восемнадцатого: разоружённый экипаж «Эвелины» и уличные бои через шесть дней.

---