Завтра или позднее, смотря по обстановке

Двадцать второго июня 1941 года в пять сорок пять утра в кремлёвский кабинет вошли пятеро: Молотов, Берия, Тимошенко, Мехлис, Жуков.

Дальше по журналу — Вышинский в семь тридцать, Маленков тогда же, Микоян без пяти восемь, Каганович и Ворошилов в восемь, Кузнецов в четверть девятого, Димитров и Мануильский без двадцати девять. После полудня — Шапошников, снова Тимошенко с Жуковым и Ватутиным, Кулик, Берия.

Всего за сутки — двадцать девять записей. Последние вышли в шестнадцать сорок пять.

Журнал учёта посетителей кремлёвского кабинета — обычная канцелярская книга: кто вошёл, во сколько, во сколько вышел. Его вели десятилетиями, не для истории, а для порядка. В девяностые его опубликовали.

И он закрывает вопрос, который до сих пор задают.

Про неделю

Версия о том, что первые дни войны ОН провёл в прострации, что заперся, исчез, не подходил к телефону, — существует в двух видах. В мягком: растерялся на несколько суток. В жёстком: не появлялся неделю.

Жёсткий вид опровергается прямо и полностью. С двадцать второго по двадцать восьмое июня приёмы шли ежедневно, десятками.

Опровергается не мемуаром, не аргументом и не рассуждением о характере. Опровергается конторской книгой, которую заполнял человек в приёмной, не думавший ни о какой полемике.

Но два дня действительно отсутствуют

Двадцать девятое и тридцатое июня. Записей нет.

Их нет, и я не собираюсь делать вид, будто их наличие подразумевается.

Что происходило в эти двое суток — предмет мемуаристики. Есть воспоминания Микояна. Есть Молотов в передаче Чуева. Есть версия, восходящая к Берии через Хрущёва, — притом что Хрущёв в июне сорок первого находился в Киеве.

Три линии, ни одна не первичная, две проходят через передатчиков, кровно заинтересованных в том, чтобы эпизод выглядел определённым образом.

И вот здесь я разойдусь с теми, кто пишет по мою сторону. В патриотических изложениях эти двое суток обычно объясняют так: работа переместилась на Ближнюю дачу для выработки решения о создании чрезвычайного органа управления.

Звучит убедительно. Но это ровно тот же приём, который я разбирала в прошлом тексте, — мемуарная реконструкция, поданная как установленный факт.

Документ фиксирует пропуск. Содержание пропуска документ не фиксирует.

Вердикт узла: установлено, но означает не то. Недели не было. Двое суток были. Чем они были заполнены — не знаем, и знать неоткуда.

Тридцатого июня образован Государственный Комитет Обороны. Это уже документ.

Пятнадцатое октября

Теперь второй документ, и он важнее первого.

Постановление Государственного Комитета Обороны номер 801сс от 15 октября 1941 года. «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Совершенно секретно.

РГАСПИ, фонд 644, опись 2, дело 23, лист 20.

Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии постановлялось: иностранным миссиям эвакуироваться в Куйбышев сегодня же; сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета и правительство во главе с заместителем председателя Совнаркома Молотовым; наркомату обороны — в Куйбышев, основной группе Генштаба — в Арзамас.

А в скобках, посреди перечисления, стоит фраза, ради которой я этот текст пишу.

«Т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке».

Пункт четвёртый

Одни этим документом размахивают: собирался бежать, вот доказательство. Другие не упоминают его вовсе.

И почти никто не приводит четвёртый пункт: в случае появления войск противника у ворот Москвы поручить произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также всего электрооборудования метро.

Метро. То есть город готовили не к сдаче, а к уничтожению.

Текст, из которого выброшен этот пункт, — не разбор документа, а пересказ удобной части.

Что там на самом деле написано

А написано там вот что.

Юридическая возможность выехать существовала. Она была оформлена, подписана, датирована и лежала на бумаге за подписью самого выезжающего. Не «мог бы теоретически» — мог фактически, законно, немедленно, и никому не пришлось бы ничего объяснять: правительство уходит, аппарат уходит, дипкорпус уходит, идёт эвакуация столицы, всё в порядке вещей.

Формула в скобках даёт не приказ остаться. Она даёт разрешение уехать — завтра или позднее, по обстановке.

ОН не уехал.

Шестнадцатого октября город тряхнуло так, как не трясло за всю войну: паника, брошенные учреждения, дороги на восток. Об этом дне у меня написано отдельно, в «Моей Москве», и повторяться не буду.

ОН остался. Седьмого ноября на Красной площади прошёл парад.

На архивной копии постановления есть помета: правка по тексту красным карандашом — ЕГО автограф. Принадлежит ли этой правке именно скобочная фраза, по одной помете сказать нельзя, и до сверки с факсимиле я на этом строить ничего не стану.

Строить и не нужно. Разрешение записано. Оно не использовано. Этого достаточно.

Почему это несущий узел

Потому что весь сезон стоит на одном различении, и здесь оно видно лучше всего.

Есть объяснение через сущность: ОН был такой, ОН не мог иначе, природа не позволяла. Такое объяснение приятно читать и невозможно доказать. Оно же, между прочим, снимает с человека всякую заслугу: у того, кто не мог иначе, нет выбора, а без выбора нет и поступка.

И есть объяснение через выбор: мог, имел законное право, документ на руках, транспорт подан, все уезжают — и не поехал.

Второе беднее на пафос и втрое прочнее.

Мне это различение знакомо по другому сюжету — по двум маршалам, вышедшим из одной среды, прошедшим одну школу и разошедшимся поступком. Оно всюду одинаково.

Человека делает не то, чем он не мог не быть. Человека делает то, что он мог — и не сделал.

Пятнадцатого октября сорок первого года бумага разрешала. Завтра или позднее, смотря по обстановке.

Обстановка сложилась.

Чем ещё проверяется человек, кроме того, что он мог — и не сделал?

Восьмой материал сезона «Он», всего 14. В следующий раз — про два «Архипелага»: тот, что издан в Париже в семьдесят третьем, и тот, что произнесён в Гарварде в семьдесят восьмом.

---