Чья это была инициатива

Восьмого февраля 1932 года, 5 марта 1935 года, 30 июля 1937 года — три документа, выстроенные в предыдущем тексте в один ряд по датам, без единой оценки.

Теперь — спор о том, что этот ряд означает. Чья это была инициатива.

Спор идёт всерьёз, ведут его профессиональные историки с архивным допуском, и версия, о которой пойдёт речь, за последние двадцать лет из маргинальной стала обсуждаемой.

Я изложу её так, как её излагают сторонники. Потом поставлю рядом то, что она обязана вместить.

Версия

Она восходит к работам Юрия Николаевича Жукова и в публичном поле сегодня связана прежде всего с Евгением Юрьевичем Спицыным, опирающимся на архивные разыскания историка А. Н. Дугина в Центральном архиве ФСБ.

Логика такая.

Конституция тридцать шестого года вводила всеобщее, равное и прямое избирательное право при тайном голосовании. Обсуждалась и возможность альтернативных выборов — с несколькими кандидатами на место.

Для секретаря обкома это означало ровно одно: должность, до сих пор распределявшуюся сверху, придётся защищать перед избирателем. Причём перед тем самым населением, которое пережило коллективизацию и хорошо помнило, кто её проводил на местах.

На июньском пленуме тридцать седьмого года идея альтернативности поддержки не получила.

Дальше, по этой версии, региональные руководители нашли способ снять вопрос иначе: если потенциальные оппоненты будут репрессированы как антисоветский элемент, выборы перестают быть угрозой. Отсюда — требования расширить внесудебные полномочия и создать тройки.

Ведомственная монополия на информацию. Данные о решениях троек оставались внутри НКВД. По линии Прокуратуры и Верховного суда наверх шли совсем другие цифры — на порядок меньшие.

Сторонники версии приводят разрыв: около сорока четырёх тысяч приговорённых к высшей мере по официальной отчётности против более чем пятисот пятидесяти тысяч по внутриведомственной, на середину тридцать восьмого года.

Прорыв блокады — осень тридцать восьмого: записка от двадцать четвёртого октября с требованием арестовать составителей альбомных списков, ноябрьское постановление, снятие Ежова, бериевский пересмотр дел.

И следствие для историографии: доклад пятьдесят шестого года читается иначе, поскольку сам докладчик в тридцать седьмом был секретарём Московского комитета и по документам входил в число тех, кто запрашивал лимиты.

Что здесь подтверждается документами

Немало, и отмахиваться нельзя.

Инициатива снизу — факт. Директива от третьего июля тридцать седьмого требовала от регионов представить составы троек и количество подлежащих расстрелу и высылке. Не спустила разнарядку — запросила предложения. Цифры пришли из областей.

Запросы на добавки — факт. Весь следующий год регионы просили увеличить лимиты. Эти запросы опубликованы, они существуют, и подписаны они конкретными фамилиями.

Заинтересованность докладчика пятьдесят шестого года — факт. Человек, назначивший в пятьдесят шестом единственного виновного, сам подписывал запросы в тридцать седьмом. Это не аргумент против содержания доклада, но это обязательная поправка к его весу как источника.

Ведомственная автономия — факт. Альбомный порядок, внепроцессуальные решения, следственные дела на самих оформителей — всё это существует и разбиралось судом.

Что она обязана вместить

А теперь три документа, мимо которых пройти нельзя, и любая версия обязана объяснить их все.

Двадцать восьмое июня тридцать седьмого. Постановление Политбюро по Западной Сибири. Здесь тройки впервые предусмотрены как инструмент. Решение центральное.

Третье июля. Директива региональным руководителям и НКВД — за его подписью. Она не только запрашивает цифры. Она задаёт саму рамку: взять на учёт, составить тройки, представить количество. Инициатива снизу пошла в ответ на неё.

Тридцать первое июля. Приказ № 00447, подписанный Ежовым накануне, утверждён Политбюро без изменений и в тот же день разослан по всем управлениям.

И четвёртое, менее известное, но решающее: дополнительные лимиты утверждались в центре. Постановлением ЦК от тридцать первого января тридцать восьмого года в том числе.

То есть добавки не были ведомственным самоуправством. Их просили снизу и давали сверху.

Где проходит граница

Сторонники версии опираются, среди прочего, на официальный ответ Росархива: сводных статистических отчётов НКВД за тридцать седьмой — тридцать восьмой в фондах РГАНИ, РГАСПИ и Архива Президента не обнаружено.

Это серьёзный аргумент, и я его не отбрасываю. Но это аргумент из молчания: отсутствие документа в конкретном фонде означает отсутствие в конкретном фонде, а не отсутствие информирования. Тем более что часть президентского архива закрыта.

Аргументом из молчания нельзя перекрыть четыре документа, которые есть.

Поэтому граница проходит здесь.

Что устанавливается: механизм был запущен решениями центра, наполнен цифрами из регионов, расширен по их просьбам с центральной санкцией и остановлен центром за три недели ноября тридцать восьмого — с ликвидацией троек, возвратом прокурорского надзора, снятием и расстрелом наркома и пересмотром десятков и сотен тысяч дел.

Что не устанавливается: что ОН не знал масштаба.

Почему я не перехожу эту границу

Причина не в осторожности.

Дальше в сезоне будет текст о цифре в шестьдесят шесть миллионов. Там я покажу, что происходит с гипотезой, из которой по дороге выпала оговорка. Оговорка стояла в книге; в интервью её не стало; и с тех пор в мире живёт цифра, а не гипотеза.

Если я возьму версию, у которой есть документированная часть и недоказанная часть, и подам её целиком как установленную, я сделаю ровно то же самое. Только в другую сторону.

И тогда тот текст перестанет что-либо значить — вместе с разбором Курганова, Нива и всей арифметикой Дойчера.

Одна недоказанная позиция, поданная как доказанная, обесценивает десять доказанных. Это не осторожность. Это арифметика.

Что остаётся — и это много

Остаётся вывод, который сильнее и который не опровергается ничем.

Механизм был управляемым. Его запустили, и его остановили. Не выдохся, не сошёл на нет, не был прекращён внешним обстоятельством — был прекращён решением, за три недели, с разбором ведомства, снятием наркома и массовым пересмотром дел.

То, что можно остановить за три недели, находилось под управлением и тогда, когда работало.

Это утверждение тяжелее версии о неведении. Версия о неведении снимает ответственность — и заодно снимает субъектность. А без субъектности нет и всего остального: ни двадцать девятого года, ни сорок первого, ни сорок пятого.

Нельзя быть тем, кто в октябре сорок первого не воспользовался разрешением уехать, и одновременно тем, кто не знал, что происходит в собственном ведомстве.

Я выбираю первое. Со всем, что из него следует.

Версия о неведении снимает ответственность и вместе с ней субъектность. Можно ли взять одно и оставить другое?

Пятый материал сезона «Он», всего 14. В следующий раз — приложение номер два к пункту девять, и это самый неудобный документ сезона.

---