Двое ушли и унесли. Третий остался и выносил шесть лет

В январе 1979 года старший лейтенант Главного управления разведки ГДР перешёл на Запад. На первых же допросах ему показали фотографию, снятую в Стокгольме и лежавшую у западных служб без атрибуции: человек в очках, никем не опознанный. Он назвал имя.

Так кончились двадцать пять лет анонимности Маркуса Вольфа, главы восточногерманской внешней разведки, которого противник называл «человеком без лица». О самом Вольфе — в следующем материале, там ему место.

Вопрос, который мог возникнуть у читателя первой части сезона, звучит так: как вышло, что службу, чьи люди молчали под пытками и шли на казнь, не назвав ни имени, всё-таки взломали?

Её не взломали. Из неё вышли. Разберу три случая подряд — два побега и один, устроенный наоборот.

Штиллер

Вернер Штиллер родился 24 августа 1947 года в Саксонии-Анхальт. С 1970-го — кадровый сотрудник министерства госбезопасности ГДР, старший лейтенант в Главном управлении разведки, то есть в службе Вольфа.

В январе 1979-го бежал на Запад с секретной документацией. Вскоре после опознания фотография Вольфа появилась на обложке «Шпигеля».

Причина прежней неуязвимости обидна для противника своей простотой. Вольф не скрывался и не жил под охраной — он просто нигде не фотографировался, а служба, которую он возглавлял, была настолько закрытой, что за её пределы не выходило вообще ничего, включая внешность руководителя.

Двадцать пять лет это держалось на дисциплине, а не на хитрости. И кончилось за один допрос.

Кузичкин

Через три года — почти то же самое, но в советской службе. Майор Владимир Кузичкин, сотрудник линии «Н» — нелегальной разведки — в тегеранской резидентуре, в Иране с 1977 года, в июне 1982-го бежал к британцам.

Резидентом в Тегеране в это время был Леонид Шебаршин; о нём в конце сезона.

Подтверждается: Кузичкин имел доступ к сведениям о нелегалах — людях без дипломатического прикрытия и, следовательно, без всякой защиты при провале. Выдать нелегала — не то же самое, что выдать дипломата: у второго паспорт, статус и посольство за спиной, у первого нет ничего.

Требует осторожности: в литературе за его бегством следует разгром партии Туде, десятки арестованных, казни. Причинная связь не так очевидна, как её обычно подают, — иранский режим громил левых по собственным основаниям.

Твёрдо можно сказать одно: советская нелегальная линия на иранском направлении понесла тяжёлый урон, и пришёл он не от иранской контрразведки, а из собственного кабинета.

Толкачёв

Оба вышли и унесли то, что помнили. Память одного человека имеет дно: рано или поздно она исчерпывается, и дальше беглец живёт на пенсию от принявшей стороны.

Третий случай устроен наоборот. Человек никуда не ушёл. Он остался внутри и шесть лет подряд выносил документы.

Адольф Георгиевич Толкачёв родился 6 января 1927 года в Актюбинске, с 1929-го жил в Москве. Харьковский политехнический институт, 1954 год. Дальше — Научно-исследовательский институт радиостроения, где он был ведущим конструктором: бортовые радиолокационные станции и системы управления вооружением для истребителей.

Жена, Наталья Ивановна, урождённая Кузьмина, 1935 года рождения, работала инженером в том же институте, специалистом по антеннам. Сын Олег родился в 1965-м.

Как это началось

В январе 1977 года на бензоколонке для дипломатов он подошёл к машине начальника московской резидентуры ЦРУ, спросил по-английски, американец ли тот, и положил на сиденье сложенный лист.

Лэнгли не ответило — ни тогда, ни на второе обращение, ни на третье. В мае он колотил по стеклу машины, чтобы его заметили, и его проигнорировали: в Центре опасались подставы, практика подведения ложных инициативников была отработана и стоила американцам высланных офицеров.

Разомкнул круг он сам. В декабре 1977-го вложил в очередное письмо две машинописные страницы по электронике советского самолёта, 1 марта 1978 года передал одиннадцать страниц от руки и наконец назвался — имя, адрес, должность. Первая личная встреча состоялась 1 января 1979 года: сорок минут пешком по морозной Москве и девяносто одна страница записей.

Дальше пошёл объём. С июня 1979-го он снимал документы дома, в обеденный перерыв, на «Пентакс». В октябре и декабре того же года передал больше ста пятидесяти плёнок, а в июне 1980-го — почти двести за одну встречу, наибольшая передача за всю операцию.

О мотиве

Здесь я расхожусь с распространённой версией и объясняю, на чём стою.

Версия идейная опирается на его собственные письма: он писал, что на него подействовали Солженицын и Сахаров, что он «диссидент в душе», что мать жены расстреляли в 1938-м, а тестя держали в лагере до 1955-го.

Всё это он писал людям, от которых ждал денег. И людям, которые были обязаны переслать в Центр именно такое объяснение: корыстный агент считается ненадёжным, а растущие денежные требования надо было чем-то обосновывать, иначе операцию свернули бы.

Против идейной версии — то, что он требовал. Услышав по «Голосу Америки», что переоснащение МиГ-25 после бегства Беленко обойдётся советской стороне в три миллиарда, он написал в Лэнгли, что несколько миллионов за его материалы — цена не фантастическая. Оговорил себе жалованье на уровне президентского. Добился, чтобы проценты по его счёту пересчитывали по чёрному курсу, а не по официальному. Просил золото русской работы конца XIX века: такое объяснялось материнским наследством. И купил дачу и «Жигули».

Самое любопытное свидетельство здесь — американское. В сноске к ведомственному разбору дела кадровый офицер ЦРУ замечает: дача и машина противоречили прежним заверениям агента, что деньги ему не нужны, — плодами своих трудов он, по-видимому, всё-таки хотел пользоваться.

Идейную версию подтачивают в самом Лэнгли. Я считаю мотив материальным, а диссидентскую рамку — рабочей формулировкой, нужной обеим сторонам сделки.

Сколько это стоило

А вот здесь начинается то, ради чего я вообще взялась за этот сюжет.

Цену украденному назначил не продавец и не мы. Её назначил покупатель, и покупателем было министерство обороны США.

В 1979 году там создали закрытую рабочую группу с узким допуском — специально для разбора продукции Толкачёва и выработки рекомендаций, как её лучше использовать.

Дальше — датированные оценки, одна за другой.

Март 1979 года, докладная директору ЦРУ: подробных данных по этим системам техническая разведка не добыла бы ещё много лет, а возможно и никогда, — полную документацию агент передавал до того, как системы вставали в строй. Май 1979-го, семинар для старших потребителей: материалы сэкономили военным до пяти лет опытно-конструкторских работ. Декабрь 1979-го: военно-воздушные силы полностью развернули в обратную сторону многомиллионный электронный пакет для одного из новейших истребителей.

Март 1980-го, о новейшем поколении советских зенитных комплексов: такой детализации и такого понимания подобных систем американцы прежде не получали иначе как спустя годы после их развёртывания.

И самый точный измеритель, июль 1980-го: даже если бы шпионаж вскрылся, ценность переданного не упала бы ещё восемь-десять лет — столько советской стороне потребовалось бы, чтобы спроектировать, испытать и развернуть замену.

Вдумайтесь, что здесь сказано. Противник оценил полный конструкторский цикл советской промышленности, от чертежа до строя, в восемь-десять лет и счёл, что быстрее она перекрыться не сможет. Это оценка не отсталости. Это оценка мощности: перекрывать было что.

Бытовая деталь того же порядка. В марте 1980 года в ЦРУ прикидывали, не привлечь ли к переводу сотрудников Пентагона: по расчёту, на разбор накопившегося требовалось восемь клерков и три переводчика с русского, на полный рабочий день, семь-восемь недель. Завал из одного человека.

И цифра, которая закрывает тему. Агента взяли в 1985-м. Рабочая группа министерства обороны США разрабатывала переданное им примерно до 1990 года. Одиннадцать лет американское правительство изучало содержимое одного московского научно-исследовательского института.

У отсталой страны нечего красть. Толкачёв смог продать себя дорого ровно потому, что работал там, где делали дорогое.

Как его взяли

Дело Толкачёва принято подавать как торжество контрразведки. Это неверно, и здесь надо быть точной.

Контрразведка его не нашла. Имя пришло со стороны, и пришло дважды.

Эдвард Ли Ховард, кадровый сотрудник ЦРУ, готовился к московской командировке и в начале 1983 года был ознакомлен с операцией. В апреле его уволили — проверка выявила то, что выявила. Уволенный запил и стал названивать в московскую резидентуру; в сентябре 1984 года он вышел на советскую сторону в Австрии, в апреле 1985-го — в Вене снова. В каком из двух эпизодов он назвал Толкачёва, открытые источники установить не позволяют. Отмечу как есть: не знаю.

Вторым был Олдрич Эймс, о котором шла речь в предыдущем материале, — его список лёг на стол в 1985 году.

Что действительно сделала служба — так это реализацию, и вот она была работой.

Восемь месяцев агента вели, не показывая ему, что он уже не агент. Взяли 9 июня 1985 года на дороге с дачи, силами группы «А» Седьмого управления под руководством полковника Владимира Зайцева, — и взяли так, чтобы он не дотянулся до ампулы. Ампулу он носил с апреля 1983-го, с тех пор как в институте прошла проверка по утечке и он несколько дней подряд держал яд под языком всякий раз, когда его вызывали к начальству.

13 июня на Кастанаевской улице роль «Сферы» сыграл загримированный под него офицер. На эту встречу пришёл второй секретарь посольства США Пол Стомбаух с пятью миниатюрными камерами, деньгами, лекарствами и чертёжными перьями для сына агента. Его взяли на месте и объявили персоной нон грата.

Верховный суд СССР рассмотрел дело в 1986 году по статье 64, пункт «а», Уголовного кодекса РСФСР. Приговор — расстрел; приведён в исполнение 24 сентября 1986 года.

Три разные мерки

А дальше — то, что в этом деле интереснее самого дела.

Государство считало по знанию, а не по крови, и отмерило троим по-разному.

Мужу — высшая мера.

Жене — срок за недонесение и Башкирия. Она работала в том же институте, знала и молчала; наказали её именно за молчание, не за соучастие.

Сыну — ничего. Студента Московского архитектурного института и его жену не тронули ни тогда, ни позже. Он доучился и стал архитектором.

Сопоставьте это с 1938 годом, за который в этой самой семье и мстили: тёщу расстреляли, тестя отправили в лагерь. Тогда линию между знанием и родством не проводили вовсе. Толкачёв мстил государству, которое к 1986 году уже не делало того, за что он мстил.

Чего я не знаю и откуда знаю остальное

Здесь я обязана развести источники.

Всё, что выше про американскую сторону, взято из ведомственного разбора дела, написанного офицером оперативного директората ЦРУ и опубликованного открыто. Даты и оценки — оттуда. Тот же разбор утверждает, что сведений о заключении жены или сына не появлялось, и добавляет: по одному из сообщений, сын стал видным российским архитектором.

То есть про архитектора американцы знают, а про Башкирию — нет. Здесь я расхожусь с их версией сознательно.

С сыном Адольфа Толкачёва я знакома. Это талантливый архитектор, автор крупных работ, и человек приятный. Ни он, ни его жена репрессиям не подвергались — ни в студенческие годы, ни после.

Узнав об этом родстве, я расспросила тех, кто в середине восьмидесятых был молодыми офицерами разных главных управлений КГБ, а сегодня носит генеральские звания. К делу Толкачёва в той или иной степени имели отношение все, кого я спрашивала.

Документом я это не подтвержу и выдаю ровно как свидетельство. Но масштаб оно показывает лучше цифры: по одному инженеру подняли целый служебный слой, и дело стало общей биографией поколения.

Что из этого следует

Штиллер и Кузичкин ушли и унесли то, что помнили. Толкачёв остался и выносил то, что подшито, — и это принципиально иное: память исчерпывается сама, документооборот не исчерпывается никогда.

Обоих беглецов никто не выдавал, они распорядились собой сами. Толкачёва выдали — и выдал его чужой перебежчик, американский. Механизм тот же, только зеркальный: контур, устойчивый снаружи, вскрывается изнутри одним человеком, и неважно, с какой стороны фронта этот человек стоит.

Первая часть сезона была о людях, которые не сдали никого, хотя за молчание платили жизнью. Этот материал — о трёх, которые сдали, и ни одного из троих никто не ломал. Разница между ними и теми не в обстоятельствах: у Ильзы Штёбе обстоятельства были неизмеримо тяжелее.

Десятый материал сезона «Щит и меч», всего 11. В следующий раз — их не сломал противник; их разобрали свои.

---