Победу на Халхин-Голе делали четверо. Троих потом вычеркнули

29 августа 1939 года командарму Григорию Штерну присвоили звание Героя Советского Союза за Халхин-Гол. Он руководил фронтовой группой, которой подчинялась армейская группа Жукова: на нём сходились снабжение, взаимодействие и общая координация. 7 июня 1941 года Штерн был арестован, 28 октября расстрелян под Куйбышевом. Из канонического рассказа о Халхин-Голе его имя выпало.

Спор об этой операции обычно ведут в ложной системе координат: гений против бездарности.

В такой рамке защитники Жукова выигрывают всегда, и заслуженно: операция на окружение в августе 1939 года была проведена, японская группировка разгромлена, результат неоспорим.

Но вопрос не в том, был ли Жуков способным командующим. Он был им. Вопрос в другом: как обошлись с теми, кто эту операцию готовил и обеспечивал вместе с ним и до него.

Четверо

Комдив Николай Фекленко командовал 57-м особым корпусом в условиях, которые создал не Жуков: полупустыня, тысяча с лишним километров до ближайших баз снабжения на территории СССР, растянутые коммуникации. Базовая оценка обстановки складывалась при нём. В июне 1939 года Фекленко был смещён, и на его место прибыл Жуков.

Командарм Григорий Штерн стоял над фронтовым уровнем. Именно там сходилось всё, без чего августовский успех был бы невозможен: подвоз, взаимодействие, стратегическая координация.

Комбриг Михаил Богданов был начальником штаба — сначала корпуса, затем 1-й армейской группы, в которую корпус преобразовали 19 июля 1939 года. На нём лежала оперативная разработка операции на окружение. Замысел двойного охвата, ставший потом образцом, рождался в штабной работе, а не в единоличном озарении командующего.

Комбриг Михаил Яковлев командовал 11-й танковой бригадой, брошенной в контрудар у горы Баин-Цаган.

Теперь — что стало с каждым.

Баин-Цаган: две версии одного боя

В начале июля 1939 года японские части форсировали Халхин-Гол и заняли господствующую высоту на западном берегу, создав угрозу флангу и тылу советско-монгольских войск. Жуков бросил в контрудар бригаду Яковлева.

Обвинительное прочтение: бригаду ввели с марша длиной от семидесяти до ста двадцати километров, без достаточной разведки, без артиллерийской подготовки и без пехотного сопровождения. По воспоминаниям танкистов, потери доходили до половины личного состава и техники. За это событие и закрепилось имя «Баин-Цаганское побоище».

Встречное прочтение обосновано не хуже. Стремительный бронетанковый контрудар сорвал закрепление японцев на западном берегу; по позднейшему признанию самого Жукова, после этого боя японцы больше не рисковали переправляться. Поле боя осталось за советскими войсками, и часть подбитых машин потом эвакуировали и восстановили.

Обе версии стоят рядом, потому что обе опираются на действительность: цена была настоящей, и результат был настоящим. Я не берусь решать за читателя, был ли контрудар оправдан.

Существенно другое: цена была заплачена чужой кровью.

Яковлев погиб 12 июля 1939 года — уже после самого Баин-Цаганского боя, в последующих июльских столкновениях. Звание Героя Советского Союза ему присвоили посмертно, тем же указом от 29 августа. Бригада получила орден Ленина и его имя.

Что стало с остальными

Богданов. Через пять месяцев после того, как его план разгромил японскую группировку, он возглавил советско-монгольскую делегацию в смешанной комиссии по демаркации границы. 1 марта 1940 года Военная коллегия Верховного суда осудила его на четыре года лагерей — за уступку, признанную ущербом престижу СССР. После начала войны он был амнистирован и закончил её генерал-майором, командиром дивизии.

Штерн. Звезда Героя в августе 1939-го. Арест 7 июня 1941-го. Расстрел 28 октября 1941-го. Реабилитирован посмертно в 1954 году, в звании Героя восстановлен в 1959-м — через восемнадцать лет после расстрела.

Штабной разработчик операции осуждён. Координатор расстрелян. Командир танковой бригады погиб. Командующий вознесён.

Августовский успех был коллективным продуктом — и именно как коллективный он был впоследствии присвоен одним.

Резолюция из двух слов

Решающее произошло не на поле боя, а в обращении с памятью о нём.

По окончании боёв фронтовое управление составило обстоятельный отчёт об операции. В начале 1940 года его одобрил Генеральный штаб.

По свидетельству генерала Петра Григоренко, служившего тогда в аппарате, готовившем эти документы, отчёт не содержал ни прямых нападок на Жукова, ни прямых похвал Штерну — но всякий читавший понимал, кто чего стоил в этой операции.

Понял это и Жуков. По тому же свидетельству, едва став в феврале 1941 года начальником Генерального штаба, он затребовал отчёт и наложил на него короткую резолюцию: «В архив».

Здесь я обязана назвать доказательный статус точно, и он неоднозначен.

Это единичное мемуарное свидетельство. Сама резолюция в архивах не предъявлена. Свидетельство очевидца — но одного.

При этом оно согласуется с двумя независимо устанавливаемыми фактами: объективный отчёт в печать не вышел, а Штерн из канона Халхин-Гола выпал.

Если свидетельство верно, перед нами не черта характера, а поступок: человек, получив власть над институциональной памятью армии, первым делом убрал из обращения документ, где его собственная роль выглядела не единственной.

И ещё об одном источнике, которому нельзя верить

Ту же черту предъявят Жукову публично — на Октябрьском пленуме ЦК в 1957 году, где Конев и другие обвинят его в систематическом переписывании истории войны под себя.

Это свидетельство нельзя принимать как нейтральный факт. Оно прозвучало из уст заинтересованной стороны, на расправе над уже поверженным маршалом, в обстановке, где обличение было санкционировано сверху.

Но и отбросить его нельзя. Указанная черта подтверждается независимо от пленумной риторики — самим способом, каким Халхин-Гол вошёл в канон, и резолюцией, засвидетельствованной за шестнадцать лет до всякого пленума.

Почему это разбор не про бездарность

Ключевое замечание, без которого весь текст читался бы как поклёп.

Присвоение чужой заслуги — не выбор бездарности. Это выбор способного человека, который свою несомненную способность ставит на службу собственному возвышению.

Бездарь не смог бы присвоить Халхин-Гол, потому что нечего было бы присваивать.

Жуков был волевым и результативным командующим, и именно поэтому случай показателен. Заслуга, превращённая в личный капитал, — первый маркер того типа выбора, который в этом сезоне будет разворачиваться дальше.

Остаётся вопрос, и он не про 1939 год.

Отделима ли заслуга от того, как человек с ней обошёлся?

Победа была одержана — это факт. Штерн, Богданов и Яковлев из рассказа о ней исчезли — это тоже факт. Что делать памяти с полководцем, который действительно выиграл и при этом присвоил сделанное другими: вычёркивать в свою очередь или держать обе части картины разом?

Мой ответ — держать обе, и потому этот текст устроен именно так. Но я понимаю, насколько неудобно так помнить.

Седьмой материал сезона «Парадокс выбора», всего 11. В следующий раз — один маршал прошёл арест 1937 года и отказался участвовать в разоблачении Сталина. Другой не проходил — и согласился.

---