Телефонограмма, в которой власть сменила хозяина

Семнадцатого июня тысяча девятьсот пятьдесят третьего года уполномоченный МВД СССР в Германии полковник Иван Фадейкин передал в Москву телефонограмму.

Демонстранты ворвались в здание ЦК СЕПГ. Верховный комиссар СССР Владимир Семёнов, согласовав решение с Отто Гротеволем, Вальтером Ульбрихтом и другими членами Политбюро СЕПГ, передал власть командованию советских войск.

Документ занимает несколько строк. В них — вся исходная конструкция советского внешнего контура.

Правительство ГДР существовало. Германские партийные и полицейские органы действовали.

Но в момент, когда местная система перестала удерживать положение, крайняя государственная функция перешла не другому немецкому органу, а советскому военному командованию.

С этого начинается сезон. Не с ярлыка «империя» или «дружба народов», а с вопроса о функциях: кто обеспечивал безопасность общего пространства, кто платил за неё, кто обладал правом последнего решения.

Ни колония, ни клуб

После войны вокруг СССР сложился пояс государств, связанных с Москвой политическим строем, военным присутствием, торговлей и общей угрозой с Запада.

Восточная Европа давала Советскому Союзу стратегическую глубину, аэродромы, армии, промышленность и рубеж, отодвигавший вероятную войну от советской территории.

СССР давал восстановление, рынок, сырьё, военную защиту и гарантию существования режимов.

Это не была классическая колониальная система. Москва не вывозила из союзников единую колониальную ренту и не уничтожала их государственность.

У них оставались правительства, армии, хозяйственные планы и собственные интересы.

Но и союзом равноправных государств конструкция не была. Советское руководство определяло внешний курс, стояло на вершине общего военного механизма и в кризисе могло отменить практическую самостоятельность партнёра.

Точнее называть это асимметричным контуром безопасности и производства.

Его несущим элементом была не декларация о дружбе, а способность центра принять на себя крайнюю ответственность.

Не в эфире

Летом пятьдесят второго СЕПГ провозгласила ускоренное строительство социализма.

Приоритет тяжёлой промышленности, давление на частный сектор и форсированное кооперирование деревни ухудшили снабжение и усилили бегство населения на Запад.

Весной следующего года советские органы уже докладывали Москве о падении уровня жизни и политической неустойчивости.

В конце мая советское руководство потребовало изменить курс. Девятого июня Политбюро СЕПГ признало ошибки, одиннадцатого опубликовало решение о послаблениях.

Но рабочим не отменили главное раздражение — повышение норм выработки примерно на десять процентов.

Получилось политически разрушительное неравенство. Государство отступало перед частником и церковью, а от рабочего по-прежнему требовало больше труда за прежнюю оплату.

Пятнадцатого июня строители Сталиналлее потребовали вернуть нормы. На следующий день несколько сотен человек прекратили работу и пошли к правительственным зданиям.

Кризис вырос из решений самой ГДР, о последствиях которых Москва знала заранее.

От нормы к власти

По дороге экономическое требование стало политическим.

Зазвучали призывы к отставке правительства, свободным выборам и общей забастовке. Западноберлинская радиостанция РИАС распространяла сведения о демонстрации и назначенном на утро митинге.

Информационное воздействие было реальным. Но оно не создало первоначальную остановку работ и не объясняет причин недовольства.

К утру семнадцатого июня протест охватил не только Берлин. Забастовки и выступления начались в Магдебурге, Галле, Лейпциге, Гере, Дрездене.

Десятки тысяч людей вышли на улицы.

Одновременно с мирными колоннами происходили штурмы партийных зданий, судов, полицейских учреждений и тюрем, освобождение заключённых, уничтожение документов и вооружённые столкновения.

Обе позднейшие картинки поэтому неполны. Это не был целиком организованный Западом путч. Но и безоружным трудовым шествием весь кризис не был.

Государство столкнулось одновременно с массовым рабочим протестом, политическим восстанием и разрушением местных органов власти.

Последний час

В июне пятьдесят третьего ГДР ещё находилась внутри оккупационной конструкции. Национальной армии, способной самостоятельно подавить кризис такого масштаба, не существовало.

Командующим Группой советских оккупационных войск в Германии только что стал генерал-полковник Андрей Гречко. Политическую функцию Москвы исполнял Семёнов. Из столицы прибыл начальник Генерального штаба маршал Василий Соколовский.

Советские части были приведены в готовность ночью. Бронетехника заняла ключевые улицы и объекты. Командование ввело особое положение, ограничило движение и собрания, усилило секторную границу.

К вечеру контроль был восстановлен.

Отдельного найденного приказа Президиума ЦК с подписью конкретного человека под формулой «открыть огонь» нет. Назначать задним числом персонального автора отсутствующего документа нельзя.

Но субъект решения установлен и без этого. Политическое согласование провёл советский верховный комиссар, власть приняло советское командование, силу применила прежде всего Советская армия.

Танки не управляют

Ввод войск не устранил причин кризиса.

Уже двадцать первого июня ЦК СЕПГ объявил новые хозяйственные меры. Затем Москва уменьшила часть финансовой нагрузки на ГДР, пересмотрела репарационный режим и поддержала повышение жизненного уровня.

Ульбрихт сохранил власть. Политика республики изменилась.

Это существенно. Советская сила не просто подавила выступление и вернулась в исходную точку.

Она не дала распасться политической конструкции, после чего центр и местное руководство начали исправлять решения, которые привели к взрыву.

Сначала армия восстановила управляемость. Затем экономика должна была вернуть режиму опору.

Так работала крайняя гарантия общего двора. Центр мог силой остановить разрушение союзного государства, но устойчивость всё равно требовала местной власти, снабжения и признанного порядка.

Танки заменяли управление на несколько часов. Заменить его навсегда они не могли.

Первый предел

События семнадцатого июня показывают исходную границу.

Правительство ГДР обладало повседневной властью, пока справлялось со своей функцией. Когда оно перестало контролировать столицу, последняя власть оказалась у Москвы.

Суверенитет существовал — под советской гарантией и с советским правом чрезвычайного вмешательства.

Для СССР это было не отвлечённое господство над соседом. Потеря ГДР означала изменение военного баланса в центре Европы, угрозу советской группировке и пересмотр итогов войны, завершившейся всего восемь лет назад.

Советское руководство защищало одновременно союзный режим и собственную безопасность.

Для немцев цена была другой: решение о применении крайней силы принимал внешний центр.

Пока интересы совпадали, асимметрия могла выглядеть защитой. В кризис она обнаруживалась как ограничение государственной самостоятельности.

Закон двора

Первый контрольный случай даёт рабочую формулу сезона.

СССР не управлял каждым решением союзника, но отвечал за сохранение всей конструкции и оставлял за собой последнюю силовую функцию. В обмен он ожидал внешнеполитической верности и сохранения власти, включённой в советский контур.

Однако уже через три года выяснится, что наличие танков ещё не определяет их применение.

В Польше Москва согласится на смену руководства, вывод Рокоссовского и расширение внутренней автономии. В Венгрии тот же Президиум ЦК сначала введёт войска, затем обсудит их вывод и после этого решит вводить снова.

Значит, советская политика не сводилась к автоматическому подавлению любого неповиновения. У неё существовал критерий.

Полковник Фадейкин передал в Москву несколько строк — и в этих строках правительство целой страны перестало быть высшей инстанцией на своей территории. Где проходила граница, за которой самостоятельность союзника становилась угрозой всему контуру, — и кто вообще имел право её проводить?

Первый материал сезона «Общий двор», всего 12.

В следующий раз — Польша и Венгрия: почему один и тот же Президиум ЦК за десять дней принял два противоположных решения.

---