Знамя

Октябрь 1993-го, Москва, сожжённый Дом Советов. Человек в военной форме рвёт красное полотнище. Вокруг стоят другие люди, многие тоже в форме. Никто не вмешивается. Разбираю не человека на кадре — я не знаю ни его имени, ни части, ни того, какой присягой он был связан. Разбираю тех, кто стоял рядом.

Место и время известны точно: Москва, октябрь 1993 года, здание с обгоревшими этажами за спиной. Здание, в котором двумя днями раньше заседал парламент и в котором в тот день погибли люди.

По кадру устанавливается два обстоятельства. Он в форме. И никто из стоящих рядом не остановил.

Больше по кадру не устанавливается ничего, и додумывать я не стану: подпись под фотографией источником не является. Но этих двух обстоятельств хватает, потому что они и есть предмет.

Люди в форме приносят присягу. Те, кто стоял вокруг, приносили её за несколько лет до этого — ту самую, где народ стоял первым и был назначен судьёй.

Никто не сделал шага.

Как бывает иначе

2 мая 1920 года Революционный военный совет Республики издал приказ. Председателем Особого совещания при главнокомандующем всеми вооружёнными силами Республики назначался Алексей Алексеевич Брусилов — бывший Верховный главнокомандующий русской армией.

В состав совещания вошли бывший военный министр Российской империи Поливанов, военный министр Временного правительства Верховский, генералы Зайончковский, Клембовский, Парский, Гутор, Цуриков, Акимов, Балуев.

Верхний слой императорской армии — в органе при большевистском главкоме.

Их юридическое положение стоит разобрать точно.

Русский офицер присягал двум объектам: Государю и Отечеству.

2 марта 1917 года Государь отрёкся — первая присяга прекратила действие. Последовала присяга Временному правительству; оно перестало существовать 25 октября 1917 года — вторая прекратилась вместе с ним.

К 1918 году обязательство было расторгнуто дважды, и оба раза расторгнуто не ими.

Формальных препятствий обойтись с прежними знаками как с чужими у этих людей не было никаких. Они были свободны в полном юридическом смысле слова.

30 мая 1920 года, через двадцать восемь дней после приказа, «Правда» напечатала за их подписями воззвание ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились. Оно призывало забыть старые обиды и встать на защиту пределов России от польского наступления. Целью наступления называлось отторжение Литвы, Белоруссии, части Украины и Новороссии с портом на Чёрном море.

В сентябре того же года Брусилов подписал воззвание к офицерам армии Врангеля.

Большевикам он не сочувствовал и в воспоминаниях этого не скрывал.

Его собственное объяснение: он не мог понять, как русские генералы ведут свои войска заодно с поляками, и покуда Красная армия не пускает поляков в пределы бывшей России — ему с ней по пути.

Свидетельство заинтересованной стороны; отмечу только, что оно дословно совпадает с текстом воззвания, написанного за три с половиной месяца до того.

Чего нет в источниках

В Красную армию за годы Гражданской войны перешло, по разным подсчётам, от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч офицеров и генералов старой армии. Из семнадцати командующих фронтами в 1918–1922 годах большинство составляли бывшие кадровые офицеры.

И ни одного случая, когда бы кто-либо из этого слоя публично надругался над знаменем или гербом, которым присягал, установить не удалось.

Ни одного.

Полки переходили под другие знамёна. Погоны спарывались, ордена убирались в стол. Люди меняли форму, воевали против вчерашних однополчан, гибли и эмигрировали.

Но плевка в прежний знак нет ни в мемуарной литературе, ни в газетной хронике, ни в позднейших разоблачительных публикациях — где такой эпизод был бы находкой.

Отсутствие свидетельства не есть свидетельство отсутствия, и я не утверждаю, что такого не случалось никогда. Утверждаю, что этого нет в источниках — при том, что искали, и искали недоброжелательно.

Почему

Объяснение через воспитание напрашивается первым и оказывается самым слабым. Оно необходимо предполагает, что качество человека определяется происхождением: дворянин не мог, а недворянин мог. Стоит принять это рассуждение — придётся принять его целиком, со всеми последствиями. Я его не приму.

Действительное объяснение лежит в устройстве присяги.

Объектов было два. Первый исчез. Второй никуда не делся.

Пределы России, Литва, Белоруссия, Новороссия, порт на Чёрном море — всё это существовало 30 мая 1920 года ровно в том же виде, что и 30 мая 1914-го. И в него шёл противник.

Обязательство не прекратилось, потому что уцелел объект, к которому оно относилось.

При таком устройстве знамя надругательству не подлежит. Оно обозначает не павший режим, а то, что уцелело. Плюнуть в него значило бы плюнуть в предмет собственной нынешней службы.

У советского военнослужащего объект был назван тем же порядком и с большим основанием: народ стоял первым. Народ 17 марта 1991 года высказался и никуда не делся.

Трофей

Есть известный снимок августа 1991 года: двое городских начальников стоят у поваленного изваяния. Один положил руку на гранит. Второй смотрит вниз, в лицо статуи со сколотым носом.

Оба сделали карьеру внутри строя, который эта статуя изображала. Ни один из них не пострадал от того, что лежит у их ног.

Для позы, в которой они стоят, есть точное слово: трофей.

Не обломки — обломки вывозят на переплавку. Не музейный фонд — фонд хранят под описью, с реставратором, и у экспоната из фонда не бывает отколот нос.

Именно трофей: взятая вещь, сохраняемая как доказательство того, что взявший оказался сильнее.

И у трофея есть одно обязательное условие.

Предмет должен быть чужим.

Трофеи берут у противника. У своего берут наследство — а наследство не лежит на траве со сколотым носом, и над наследством не становятся, положив на него руку.

То же и со знаменем. Рвут только чужое.

Что было сделано раньше

И здесь смыкается весь сезон.

К тому моменту, когда человек в форме взялся за полотнище, работа была уже сделана — и сделана не им и не на площади.

Она была сделана в апреле 1987 года в журнале с тиражом три с половиной миллиона, когда строй перевели из разряда данностей в разряд типов управления. В июне 1987-го, когда служебная записка стала программой.

В мае 1986-го, когда назначили четверых редакторов. В мае 1991-го, когда из названия страны заменили одно слово, оставив аббревиатуру.

В феврале 1993-го, когда народ переместили из первой позиции в перечисление.

Ни одного запрета. Ни одного изъятия силой. Последовательная замена описания.

А когда описание сменилось, полотнище перестало быть своим — и стало вещью, которую можно рвать, а стоящим рядом не за что вступиться.

Сначала меняют описание. Потом обнаруживается, что защищать нечего.

Слой, чьё положение не скреплено присягой, при перемене обстоятельств не изменяет — ему нечему изменять. Он меняет принадлежность, и по его собственным правилам в этом нет проступка.

Партийный устав присягой не был. Комсомольский билет не был. Приказ о назначении не был. Учёная степень не была. Все эти документы — условия членства, и прекращаются вместе с членством.

А у стоявших вокруг присяга была. И объект в ней был назван первым.

Офицеры 1920 года были свободны юридически — и вернулись. Люди в форме в 1993-м были связаны присягой — и не вмешались.

Если разница не в воспитании и не в происхождении, а в том, назван ли объект, переживающий перемену обстоятельств, — то кто и когда этот объект называет?

И назван ли он сейчас?

Десятый материал сезона «Язык катастройки», всего 11. В следующий раз — «Строй демонтировали за четыре года».

---